Я сделала титаническое усилие, пытаясь сделать хотя бы один шаг вперед, но ноги превратились в вату. Мир вокруг начал стремительно терять краски. Крики студентов стали глухими, словно я внезапно оказалась под толщей ледяной воды. Огни под потолком слились в одну дрожащую полосу.
Тьма, густая и тяжелая, как сырая земля, стремительно сомкнулась над моей головой. Последнее, что я почувствовала — это холодный камень арены под своей щекой.
***
Сознание возвращалось медленно, словно я поднималась со дна ледяного озера, пробиваясь сквозь толщу тяжёлой воды. Сначала — глухие, неразборчивые звуки, будто кто‑то говорил далеко‑далеко. Потом — мягкий, рассеянный свет, пробивающийся сквозь сомкнутые веки. Я почувствовала под собой упругую, но тёплую поверхность, и только тогда осознала, что лежу.
Воздух был пропитан запахом целебных трав — терпким, с горьковато‑сладкими нотами, и ещё чем‑то тёплым, успокаивающим, как дыхание камина в зимнюю ночь.
Я медленно открыла глаза. Надо мной возвышался высокий каменный свод, а стены были увешаны полками, уставленными пузырьками с разноцветными настойками, аккуратно свёрнутыми свитками и связками сушёных растений, свисающими вниз, как маленькие зелёные занавески. Лазарет Академии.
— Вы очнулись, — раздался рядом спокойный, ровный женский голос.
Я повернула голову и увидела женщину в мантии целителя. Её волосы были убраны в строгий пучок, а в руках она держала тонкий серебристый жезл, от которого ещё тянуло остаточным теплом магии.
— Что… произошло? — мой голос был хриплым, чужим, и я сама едва его узнала.
— Вас принесли с арены, — ответила она, проверяя пульс на моём запястье. Её пальцы были прохладными, но уверенными. — Сильный ожог, ушиб рёбер, истощение магических резервов. Но мы вас исцелили.
Я попыталась приподняться, но целительница мягко, но настойчиво положила ладонь мне на плечо, и я почувствовала, как лёгкая волна магии заставила мышцы расслабиться.
— Не спешите, — сказала она, чуть смягчив голос. — Ваше тело ещё не восстановилось полностью. Ему нужно время.
Она на мгновение замолчала, словно решая, стоит ли говорить дальше, и в её взгляде мелькнула тень любопытства.
— Ещё полчаса — и можете идти, — произнесла она наконец. — Отправляйтесь в кабинет ректора. Он ждёт вас.
Сердце пропустило удар.
— Ректора? — переспросила я, но целительница лишь кивнула, не добавив ни слова.
Внутри всё сжалось, как перед прыжком в неизвестность. Я не знала, что именно он хочет мне сказать, но была уверена — это не будет обычный разговор. И почему‑то казалось, что после него моя жизнь в Академии уже не будет прежней.
***
Коридор, ведущий к святая святых Академии — кабинету ректора, казался бесконечным туннелем, вырубленным в толще равнодушного камня. Полумрак здесь был густым, почти осязаемым, и лишь высокие узкие окна-бойницы впускали внутрь тонкие, болезненно-золотистые иглы закатного света. Каждый мой шаг отзывался гулким,дробным эхом, которое, казалось, шептало мне в спину: «Уходи, тебе здесь не место». Но неведомая сила,смешанная с остатками адреналина после обморока, толкала меня вперед — к массивным дубовым дверям,украшенным искусной резьбой в виде переплетающихся драконьих крыльев.
Я уже занесла руку, чтобы коснуться холодной кованой ручки, как тишину за дверью взорвал яростный, дребезжащий от негодования голос:
— Как ты мог, Каэльдар?! Поставить их в пару?! Ты хоть понимаешь, что он мог её убить? Совсем девчонку не жалко?!
Я замерла, и сердце болезненно, со сбоем, ударилось о ребра. В груди поднялась ледяная волна тревоги. На мгновение захотелось малодушно развернуться и сбежать, раствориться в тенях коридора, но ноги, словно обретя собственную волю, пригсли меня к двери. Я коротко, прерывисто постучала.
— Войдите, — голос, прозвучавший в ответ, стал сдержаннее, но в нем всё еще вибрировала опасная сталь.
Я толкнула тяжелую створку. Кабинет встретил меня мягким, обволакивающим светом магических сфер и терпким коктейлем из запахов старого пергамента, полированного дерева и едва уловимого аромата сандала. За колоссальным столом, заваленным свитками, застыл магистр Рэйвхарт. Его лицо было мрачным, сосредоточенным, а губы превратились в тонкую, бескровную линию. У окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что побелели костяшки, стоял ректор. Его плечи были напряжены до предела, а в глазах, несмотря на затаившуюся глубокую усталость, всё еще полыхали искры недавнего гнева.