— Проходите, адептка, — произнес ректор, медленно выпрямляясь. — Как ваше состояние?
— Лучше, господин ректор, — ответила я, отчаянно стараясь унять дрожь в коленях. Мой голос звучал чуждо и глухо в этой величественной тишине.
Дверь за моей спиной тихо скрипнула, впуская в комнату запах озона. В кабинет вошел профессор Вэлхарт. Его золотые глаза мгновенно нашли меня, задержавшись на моем бледном лице чуть дольше, чем того требовали приличия. В этом взгляде я прочитала странную смесь облегчения и тревоги.
— Я слышал о том, что произошло на арене, — произнес он, подходя ближе. Его шаги были бесшумными. — Как вы, Эли?
— В порядке, — выдохнула я, хотя ожог на боку всё еще пульсировал тупой болью, напоминая о серебряном пламени принца.
Дарион Вэлхарт перевел взгляд на магистра и ректора, и в его голосе зазвенела неприкрытая сталь:
— Вы совсем сошли с ума? Она же еще ребенок! Стравить её с Дариэлем — это всё равно что бросить ягненка в клетку к голодному волку!
Магистр Рэйвхарт коротко, невесело усмехнулся, но в его глазах блеснул холодный, расчетливый свет.
— Ребенок? — повторил он с долей яда. — В этих стенах нет детей, Дарион. Только адепты.
— Ей даже девятнадцати нет! — отрезал Вэлхарт, делая шаг вперед, словно заслоняя меня собой.
В кабинете повисла тишина, тяжелая и густая, как патока. Все взгляды — испытующие, недоверчивые, изумленные — скрестились на мне. Мне стало не по себе, захотелось съежиться под этим перекрестным огнем чужого внимания.
— Как же так? — медленно, почти шепотом произнес магистр Рэйвхарт, не сводя с меня своего тяжелого взгляда. — Адептка, сколько вам полных лет?
— Восемнадцать, — ответила я. Горло пересохло так сильно, что слово едва протиснулось наружу.
Тишина стала почти физически осязаемой. Я слышала лишь бешеный стук собственного сердца, отдающийся пульсом в висках.
— Адептка… — голос магистра стал вкрадчивым, в нем прорезался острый, почти пугающий интерес. — Скажите мне правду. В каком возрасте вы впервые почувствовали свою магию?
— В шестнадцать, — прошептала я, опуская голову.
— В шестнадцать?! — На этот раз в голосе Рэйвхарта прозвучало не просто удивление, а настоящий шок. — Это… это невозможно для человека.
— Как это произошло? — спросил профессор Вэлхарт. Его взгляд стал настолько пронзительным, что мне показалось, он пытается прочитать мои воспоминания прямо на сетчатке глаз.
Я непроизвольно сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти до боли впиваются в кожу ладоней. Воспоминание, которое я так долго пыталась похоронить, рванулось наружу, острое и колючее, как осколок зеркала.
— На меня напали, — начала я, и мой голос задрожал от подступившей к горлу горечи. — Это случилось поздно вечером. Я возвращалась с работы через старые кварталы…
Я сделала паузу, пытаясь сглотнуть тяжелый ком.
— Я поняла, что не смогу вырваться. Их было трое. Они… — дыхание стало рваным, перед глазами поплыли тени той страшной ночи. — Я испугалась так, как никогда в жизни. И тогда… это случилось само собой.
Я подняла глаза, но смотрела не на них, а куда‑то сквозь, видя перед собой ту ночь.
— Внутри меня вспыхнуло что‑то яркое, горячее, как огонь, и вырвалось наружу. Я не знала, что делаю — просто хотела, чтобы они исчезли. Вспышка света, крик… запах горелого… и они упали.
Я выдохнула, словно только что снова прожила этот момент. В груди стало пусто и тяжело одновременно. Магистр Рэйвхарт чуть приподнял брови, и в его холодном взгляде мелькнуло что‑то новое — не только интерес, но и едва заметная тень сочувствия.
— Да уж… — произнёс он медленно. — Вы не перестаёте удивлять, адептка. И… мне жаль, что вам пришлось через это пройти.
Ректор, до этого молчавший, медленно выпрямился. Его взгляд стал мягче, но в нём всё ещё оставалась тень гнева.
— Ступайте, адептка, — сказал он тихо, но твёрдо. — Вам нужно отдохнуть.
В его голосе не было приказа, но и спорить не хотелось. Это была забота, облечённая в форму распоряжения. Я кивнула, чувствуя, как напряжение, державшее меня всё это время, начинает отпускать.
***
Когда я вернулась в нашу комнату, в гостиной царила тишина, густая и обволакивающая, как мягкий плед. Лишь тихое потрескивание дров в камине нарушало её, а золотистый свет пламени разливался по полу, скользил по стенам, оживляя их дрожащими тенями. Запах сухих трав, подвешенных под потолком, смешивался с тонким ароматом горячего чая, оставленного на низком столике, — запах уюта, в который так хотелось провалиться после всего, что произошло.
Катарина сидела в кресле у окна, её силуэт был очерчен мягким светом камина. Она подняла голову, когда услышала мои шаги. Её янтарные глаза задержались на мне чуть дольше, чем обычно, и в них мелькнуло то, чего я раньше не видела, — тревога, настоящая, живая, без привычной маски холодного превосходства.