С того дня в королевстве больше не было ни одного рассвета, который можно было бы назвать по-настоящему светлым. Мир погрузился в бесконечные сумерки, ожидая искру, которая либо сгорит окончательно, либо вернёт утраченное солнце.
Сегодня всё может измениться
Утро выдалось свинцовым и промозглым. Холод не просто кусался — он по-хозяйски пробирался под кожу, игнорируя мою старую куртку. Эта куртка, заношенная до блеска на локтях, служила мне верным щитом уже третий год, но сегодня казалась не плотнее бумажного листа.
В приюте всегда стоял один и тот же запах. Он въедался в волосы и одежду: тяжелый дух сырого подвала, кисловатый аромат залежалого хлеба и густая, липкая примесь человеческой усталости. Окна здесь были особенными — мутными, затянутыми слоем многолетней пыли и копоти. Иногда мне казалось, что их затерли специально, чтобы мы, «ничейные» дети, даже случайно не засмотрелись на мир по ту сторону забора — мир, где у людей есть имена, цели и теплые руки матерей.
Я привыкла быть тенью. В этих бесконечных холодных коридорах, среди сотен чужих голосов, я всегда чувствовала себя деталью от другого механизма. Я не была самой слабой, нет — жизнь в приюте быстро учит стоять на ногах. Я просто была… лишней. Ненужной.
Здесь доброта считалась не добродетелью, а изъяном, своего рода душевным уродством.
— Слишком мягкая, — цедила воспитательница, когда видела, как я отдаю свою горбушку хлеба дрожащему от голода малышу.
— Ищешь неприятностей, — бросали мне в спину сверстники, когда я вставала между задирой и его жертвой.
Я просто не умела платить злом за зло, не знала, как превратить свое сердце в камень, и за это меня презирали. «В этом мире выживают только те, кто умеет кусаться», — эта фраза была местной заповедью. Я же не умела кусаться. И, наверное, поэтому на меня смотрели как на диковинного зверя, которому не место в стае.
Я подошла к умывальнику. Вода была ледяной, обжигающей. Я подняла глаза и встретилась со своим отражением в треснувшем зеркале, которое делило мое лицо надвое уродливой черной трещиной.
Эли Вейрин. Два слова. Всё, что у меня было. Ни гербов, ни родословных древ, ни единой зацепки за прошлое. Просто сирота с лицом, которое никак не вписывалось в серые стены приюта. Из зеркала на меня смотрели глаза цвета предрассветного неба — пронзительно-голубые, глубокие, с золотистыми искрами, которые вспыхивали и начинали танцевать, стоило мне лишь немного разволноваться.
Мои волосы, длинные и густые, были сущей нелепостью для этого места. Даже в тусклом, умирающем свете приютской лампы они сияли, словно в них действительно вплели настоящие солнечные лучи. Другие девочки дразнили меня за это, называя «странной» или «выскочкой», но я знала: этот свет внутри меня — единственное, что не дает мне окончательно погаснуть.
***
Сегодня был тот самый день. День поступления в Магическую Академию.
Мое сердце билось так неистово, что, казалось, его глухие удары разносятся по всему приюту, как барабанный бой.
Я шла по улицам города, которые только-только начинали просыпаться, окутанные ватным утренним туманом. Мостовые блестели от росы, словно выложенные темным жемчугом. Воздух был упоительно свежим: в нем мешались запахи дымящихся пекарен, горьковатого древесного дыма и далекой воды. Прохожие обгоняли меня, погруженные в свои мелкие заботы, не подозревая, что прямо сейчас мимо них проходит человек, чья жизнь висит на волоске между «нибытием» и «вечностью».
Чем ближе я подходила к Академии, тем сильнее в груди разрасталось странное чувство. Это был не просто страх — это был благоговейный трепет перед величием, о котором я только слышала в полузабытых сказках. О башнях, что пронзают облака; о залах, где сама реальность вибрирует от магического напряжения; о книгах, которые помнят падение империй.
И вот она предстала передо мной.
Ворота Академии возвышались, как непреступный бастион. Кованое железо, искусно переплетенное в форме драконьих крыльев, казалось живым — чудилось, что металл вздрагивает при каждом порыве ветра. За воротами тянулась аллея, уходящая к замку из ослепительно белого камня. На вершинах башен лениво вращались магические сферы, переливаясь всеми цветами стихий — от яростного рубина до глубокого изумруда.