— Я была в лазарете, — сказала она, поднимаясь и подходя ближе. Её голос был ровным, но в нём слышалась тень напряжения. — Но тебя там не было.
— Я… была у ректора, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ещё звенело от недавнего разговора, как от удара колокола.
Она не стала задавать лишних вопросов. Вместо этого подошла вплотную и, к моему полному удивлению, обняла. Не быстро, не мимолётно, а крепко, по‑настоящему, так, что я почувствовала тепло её рук, мягкое, но уверенное, и лёгкий аромат её духов — свежий, с нотками ночного сада, влажной травы и чего‑то пряного, почти неуловимого.
— Я испугалась, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни тени насмешки, только честность, от которой внутри что‑то дрогнуло. — Когда тебя унесли с арены… я подумала, что…
Она не договорила, но и не нужно было. Я и так поняла.
Я стояла, чувствуя, как напряжение, державшее меня весь день, медленно растворяется в этом неожиданном жесте. Словно кто‑то осторожно снял с моих плеч невидимый груз. И вдруг, среди этой тишины, тепла камина и её крепких объятий, я осознала: возможно, у меня действительно появилась подруга. Пусть странная, гордая, с острым языком и колючими словами, но всё же — подруга.
И от этой мысли в груди стало чуть теплее.
Тонкая грань
С того дня будто что‑то изменилось.
Магистр Рэйвхарт, который прежде, казалось, находил особое удовольствие в том, чтобы цепляться к каждой моей ошибке, вдруг стал… сдержаннее. Его холодный, пронизывающий взгляд по‑прежнему умел пробирать до костей, но в нём исчезла та язвительная искра, что раньше сопровождала каждое замечание. Он больше не обрывал меня на полуслове, не заставлял по десять раз подряд повторять одно и то же заклинание, пока руки не начинали дрожать от усталости. И, что удивительнее всего, его занятия начали мне нравиться.
Свободное время, если оно выпадало, я проводила с Катариной. Иногда мы просто сидели у камина в гостиной, и пламя, отражаясь в её янтарных глазах, делало их похожими на расплавленное золото. Мы говорили о прошедшем дне, о преподавателях, о странных слухах, что ходили по Академии. Иногда она делилась историями из своего детства — короткими, обрывочными, но в них всегда чувствовалась гордость и сила.
В другие дни мы гуляли по внутренним дворам Академии. Там всегда пахло камнем, нагретым солнцем, свежим дождём и чем‑то пряным, доносящимся из алхимических лабораторий. Ветер шевелил флаги с гербами факультетов, а где‑то вдалеке слышался звон тренировочных клинков или глухие удары магических тренировок.
Катарина всё ещё оставалась загадкой. Гордая, резкая, с острым языком, она могла одним словом поставить на место любого, кто пытался задеть её или меня. Но в редкие моменты, когда мы оставались наедине, в ней проявлялась удивительная мягкость — в тоне голоса, в едва заметной улыбке, в том, как она могла молча протянуть кружку горячего чая, если видела, что я устала.
Иногда я ловила себя на мысли, что рядом с ней чувствую себя… в безопасности. И это было странно, ведь Катарина сама была похожа на бурю — сильную, непредсказуемую, но почему‑то ту, в которой я могла укрыться.
***
Но было одно «но».
Принц Дариэль эль Сарвэйр.
С того самого спаринга он, похоже, записал меня в личные враги. И я никак не могла понять — за что. Мы почти не пересекались, но каждый раз, когда наши пути всё же сходились, он находил способ уколоть. Не громко, не так, чтобы это услышали все, — а тихо, мимоходом, но так, что слова оставляли после себя неприятный осадок, как горечь на языке.
— Осторожнее, человечка, — мог бросить он, проходя мимо, даже не замедлив шага. — А то вдруг снова упадёшь в обморок, и придётся звать целителей.
Или, заметив меня в библиотеке, когда я сидела за столом с раскрытым фолиантом:
— О, ты читаешь? — в его голосе скользила лениво‑насмешливая интонация. — Надеюсь, там картинки, а то вдруг устанешь от букв.
Иногда он просто останавливался на мгновение, чтобы бросить на меня взгляд — долгий, холодный, как зимний ветер, и такой же отталкивающий. В этих глазах не было ни капли любопытства, только презрение, будто я была случайно забредшей в его мир посторонней, которую он терпит лишь потому, что таковы правила.
Его усмешка — лёгкая, почти неуловимая, но от неё внутри всё сжималось. Она была не радостной и не дружелюбной, а той, что бросают перед ударом, зная, что попадут в цель.