— Что… что такое? — спросила я тихо, почти шёпотом, боясь нарушить этот странный момент.
Он моргнул, словно стряхивая с себя лишние мысли, и чуть покачал головой.
— Всё хорошо, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная мягкость, но теперь в ней было что‑то ещё — тёплое, обволакивающее. — Пойдём.
И он понёс меня дальше. Я слышала только его ровное дыхание и стук собственного сердца, а то странное покалывание на плече всё ещё не исчезало, будто напоминая, что в этот момент произошло что‑то важное… пусть я пока и не понимала, что именно.
***
Лиам оставил меня в гостиной, усадив в кресло у камина, и вышел. Пламя тихо потрескивало, отбрасывая на стены дрожащие тени, а я, прижимая ладони к подлокотникам, старалась не думать о боли в ноге. Через несколько минут он вернулся — и не один.
С ним был лекарь — сухощавый мужчина в длинном сером плаще, от которого тянуло терпким запахом сушёных трав, хвои и чего‑то пряного, как зимний настой, согревающий в мороз. Его шаги были лёгкими, но уверенными, а взгляд — цепким, изучающим.
— Покажите, — коротко сказал он, и я, сжав зубы, протянула ногу.
Его пальцы были холодными, но уверенными, как у человека, который привык работать с болью других. Он осторожно прощупал лодыжку, и я едва сдержала стон, когда он слегка надавил на болезненное место. Лекарь что‑то пробормотал себе под нос, достал из сумки небольшой флакон с густой зелёной жидкостью и баночку с мазью, пахнущей мятой, полынью и каплей камфоры.
Холод мази сначала обжёг кожу, но уже через несколько мгновений жжение сменилось мягким, разливающимся теплом, и боль начала отступать, словно растворяясь в этом тепле.
— Всё в порядке, — сказал он, поднимаясь. — Несколько часов покоя, и сможете ходить. Но не нагружайте ногу.
Он кивнул Лиаму и вышел, оставив нас наедине.
Лиам стоял, прислонившись к спинке соседнего кресла, и какое‑то время молчал. Пламя камина отражалось в его глазах, придавая янтарю зрачков тёплый, почти золотой оттенок. Он смотрел на меня пристально, но не так, как смотрят из вежливости или любопытства — в этом взгляде было что‑то глубже.
— Кто ты такая, Эли? — тихо, но серьёзно спросил он.
Я моргнула, не ожидая такого вопроса.
— Честно? — я чуть усмехнулась, но в голосе прозвучала усталость. — Сама бы хотела знать.
Он не отвёл взгляда, и в этой тишине я слышала только потрескивание поленьев в камине.
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать, — ответила я, и почему‑то, сама не понимая зачем, добавила: — У меня весной день рождения.
Слова повисли в воздухе, и я тут же подумала, что сказала это глупо и не к месту. Но он не усмехнулся, не отмахнулся. Он продолжал смотреть на меня так, будто пытался разглядеть что‑то невидимое, что‑то, что я сама в себе не понимала.
В его взгляде было странное сочетание — мягкость и настороженность, тепло и какая‑то тихая, сдержанная тревога. И от этого у меня внутри стало не по себе, но не от страха — скорее от ощущения, что он видит во мне больше, чем я готова показать.
***
В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Катарина. Она остановилась на пороге, словно невидимая черта, отделяющая тепло камина от холодного коридора, задержала её шаг. Её взгляд скользнул от меня, сидящей в кресле, к брату, стоящему рядом. В янтарных глазах мелькнуло что‑то острое — смесь любопытства, настороженности и лёгкой тени раздражения, будто она уже догадывалась, о чём шла речь до её прихода.
— Что случилось? — спросила она, и в её голосе прозвучала ровная, но ощутимо напряжённая нота. — Я видела, как лекарь выходил из нашей комнаты.
Я выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, и ответила:
— Ничего серьёзного.
Катарина прищурилась, её губы тронула едва заметная, недоверчивая улыбка, в которой сквозила насмешка, но без веселья.
— Снова Мелисса?
Я отвела взгляд, не желая подтверждать, но и не в силах солгать. Лиам, до этого молчавший, нахмурился. Его лицо стало жёстче, а взгляд — холоднее, как сталь, мгновенно утратившая мягкий отблеск.
— Тебе нужно отдохнуть, Эли, — сказал он твёрдо, и в его тоне не было места возражениям. Затем он перевёл взгляд на сестру, и в янтарных глазах мелькнула опасная, сдержанная решимость. — А с тобой, сестрёнка, я бы с удовольствием обменялся парой слов… прямо сейчас.
На губах Катарины появилась лёгкая, почти невидимая улыбка — не насмешливая, а скорее вызывающая, как у человека, который принимает вызов. Она чуть склонила голову, будто оценивая брата, и в её позе появилось что‑то хищное, готовое к словесной дуэли.