Я осталась стоять, прижимая ладонь к горлу, чувствуя, как там пульсирует боль. В груди всё ещё колотилось сердце, а в голове звучали его слова — как приговор.
***
В комнату я вошла, словно в тумане. Всё вокруг казалось размытым, будто я смотрела сквозь толстое стекло. Закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной, и холод дерева пробрал до костей. Пальцы дрожали, сердце всё ещё билось в бешеном ритме, а в горле стоял тугой ком.
Я медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу, подтянув колени к груди. Ладони сами закрыли лицо, и в этой темноте, созданной моими же руками, стало чуть безопаснее… но ненадолго. Слёзы прорвались внезапно, горячие, обжигающие, и потекли по щекам, оставляя влажные дорожки.
Я не плакала от страха — он уже ушёл, растворился в пустом коридоре. Я плакала от боли, от унижения, от бессилия. От того, что его слова и взгляд вонзились глубже любого удара.
В висках всё ещё звенело, а на шее пульсировала ноющая боль от его хватки.
Я знала, что не скажу Лиаму. Не потому, что боялась за себя — а потому, что он его друг. И я не хотела, чтобы между ними встала эта тень. Не хотела, чтобы Лиам смотрел на него иначе… или на меня.
Но… почему же так больно? Больно от того, что я оказалась такой беззащитной. Больно от того, что он видел во мне лишь «человечку», недостойную даже уважения. Больно от того, что я не смогла ответить, не смогла защитить себя.
Я уткнулась лбом в колени, пытаясь дышать ровно. Комната была тихой, только где‑то за окном завывал ветер, а в камине тихо потрескивали угли. Но этот уют не мог согреть. Внутри было пусто и холодно, как в заброшенном доме.
И всё же, среди этой пустоты, глубоко внутри, тлела крошечная искра — упрямая, живая. Я не знала, что с ней делать, но знала одно: я не позволю ему сломать меня.
В свете огней
Ранним утром, когда в коридорах Академии ещё стояла тишина, я вышла в гостиную. За окнами только начинало светать, и первые лучи солнца пробивались сквозь витражи, окрашивая каменные стены мягким золотисто‑розовым светом. В камине тихо потрескивали дрова, наполняя комнату уютным теплом и запахом горящей смолы.
У кресла, ближе к огню, сидела Катарина. Она держала в руках чашку с чаем, из которой поднимался тонкий пар, и смотрела на меня с улыбкой — не просто приветливой, а какой‑то заговорщеской, будто в её голове уже был план, о котором я пока не догадывалась.
— Доброе утро, — сказала я, подходя ближе.
Она лишь кивнула, поставила чашку на столик и, поднявшись, отошла к окну. И тогда я заметила за её спиной большую коробку, перевязанную широкой атласной лентой глубокого бордового цвета.
— Это… — начала я, но Катарина перебила, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, смешанная с теплом: — Можешь считать, что это подарок тебе на праздники.
Сердце забилось быстрее. Я подошла, чувствуя, как пальцы чуть дрожат, и осторожно развязала ленту. Атлас мягко скользнул между пальцев, и крышка коробки приподнялась.
Я замерла. Внутри лежало то самое золотистое платье, которое я видела в лавке. Оно сияло в утреннем свете, словно в него вплели солнечные лучи. Лёгкая ткань струилась мягкими волнами, а тонкая вышивка по лифу напоминала древние драконьи узоры.
— Это… — слова застряли в горле, — оно ведь слишком дорогое. Я… не могу принять это…
Катарина лишь улыбнулась мягче, её глаза потеплели.
— Ты моя подруга, — сказала она так просто, будто этим всё объяснялось.
Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Горло сжалось, и я не смогла сдержать тихий вздох. Мы обнялись, и в этом объятии было всё — благодарность, тепло, и то чувство, что я не одна в этом мире. Её руки были крепкими и надёжными, а в груди разливалось то редкое, хрупкое ощущение, которое я боялась потерять.
— Ну всё, всё, — сказала она, чуть отстранившись, но не отпуская моих рук, — пора собираться.
Я кивнула, всё ещё не в силах поверить, что это платье теперь моё. Внутри смешались радость, лёгкая растерянность и то тихое счастье, которое приходит, когда кто‑то делает для тебя что‑то по‑настоящему важное.
***
Мы провозились почти до самого вечера. За окнами уже сгущались мягкие сумерки, и в комнате горели свечи, отбрасывая на стены тёплые колышущиеся отблески. Платье сидело идеально: лёгкая ткань струилась по фигуре, обнимая её, но не стесняя движений. Лиф с тонкой, почти ювелирной вышивкой подчёркивал осанку, а юбка мягкими волнами спадала к полу, словно золотистая вода. Каждый раз, когда я делала шаг или поворачивалась, ткань ловила свет, и казалось, что я окутана сиянием, будто сама стала частью заката.