Щелчок замка прозвучал, как приговор, и этот звук, казалось, отрезал меня от всего, что было моей жизнью.
***
Мы шли по длинным коридорам, и с каждым шагом становилось темнее. Факелы на стенах встречались всё реже, их дрожащий свет выхватывал из мрака лишь фрагменты: потрескавшийся камень, старые гобелены, давно выцветшие и покрытые пылью, ржавые кованые кольца, вбитые в стены.
Чем глубже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Он был сырой, тяжёлый, с запахом плесени и старого железа. Где‑то вдалеке капала вода, и этот звук эхом разносился по пустым каменным сводам.
Я пыталась идти сама, но стражники не ослабляли хватку, словно боялись, что я исчезну у них из рук. Их шаги были тяжёлыми, уверенными, а мои — сбивчивыми, как у человека, которого ведут туда, откуда не возвращаются.
Наконец мы подошли к массивной двери, обитой ржавыми железными полосами. Один из стражников достал ключ — длинный, тяжёлый, с изъеденным временем металлом. Замок щёлкнул глухо, и дверь с протяжным скрипом распахнулась.
Внутри было почти темно. Лишь узкая полоска света пробивалась сквозь крошечное зарешеченное окошко под потолком. Каменные стены были влажными, а пол — неровным, с лужами холодной воды. В углу стояла грубая деревянная скамья, а рядом — цепи, вросшие в камень.
Меня втолкнули внутрь, и я едва не упала. Холод ударил в лицо, пробрался под одежду, заставив кожу покрыться мурашками.
— Привыкай, — бросил один из стражников, и дверь с грохотом захлопнулась.
Щелчок замка прозвучал, как окончательный приговор.
Я осталась одна. В темноте. В тишине, которую нарушал лишь далёкий капающий звук. И в груди, среди страха и боли, жгло одно‑единственное чувство — предательство.
***
Холод в темнице был особенным — не просто зимний, а сырой, проникающий под кожу, в кости, в самую душу. Каменные стены источали влагу, и от них тянуло затхлым запахом плесени и ржавого железа. Где‑то в глубине коридора капала вода, и этот звук, повторяясь снова и снова, казался насмешкой над тишиной.
Я сидела на грубой деревянной скамье, поджав ноги, и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Пальцы были ледяными, а запястья всё ещё ныли от хватки стражников — на коже остались красные полосы, которые жгли при каждом движении.
Света почти не было. Лишь тонкая полоска лунного сияния пробивалась сквозь крошечное зарешеченное окошко под потолком, падая на пол и растворяясь в темноте.
Я пыталась думать о чём‑то другом, но мысли снова и снова возвращались к нему. Лиам. Почему он не сказал ничего? Почему не сделал шаг ко мне?
Я вспоминала его руки, тёплые и надёжные, его голос, когда он говорил, что любит меня. И теперь эти воспоминания резали, как осколки стекла. Слёзы подступали к глазам, но я упрямо моргала, не позволяя им упасть. Здесь, в этой тьме, я не хотела быть слабой. Но чем дольше сидела в одиночестве, тем сильнее становилось чувство, что всё рушится.
Я прислушивалась к каждому звуку за дверью, надеясь услышать его шаги. Надеясь, что он придёт. Что скажет, что всё это ошибка. Что вытащит меня отсюда.
Но время тянулось, и никто не приходил.
День, когда я умерла
Прошло два дня. Время тянулось мучительно медленно, как вязкая смола. Я перестала считать часы — они потеряли смысл. Мне приносили еду, но она не лезла в горло. Холод был постоянным спутником: он вползал под кожу, в кости, в самую глубину. Я сидела, обхватив себя руками, но согреться не могла.
Одиночество давило, как каменная плита. Казалось, слёзы закончились, но внутри всё равно было пусто и больно. Лиам так и не пришёл. Я ждала его шагов за дверью, ждала, что он появится, скажет, что всё это ошибка… но с каждым часом казалось, что что‑то во мне медленно умирает.
У меня не было магии, чтобы согреться. Я перестала чувствовать руки и ноги — они онемели, как чужие. Иногда я ловила себя на том, что просто смотрю в одну точку, не думая ни о чём, потому что думать было больно.
***
На третий день дверь темницы распахнулась с таким скрипом, что он пронзил тишину, как нож. В проёме стояли двое стражников — массивные, в тёмных доспехах, с лицами, на которых не отражалось ни капли эмоций.
— Встать, — коротко бросил один, и его голос был таким же холодным, как каменные стены вокруг. — Приказ провести вас.
Я поднялась, ноги дрожали. Они не дали мне времени — просто схватили за руки и потащили вперёд.
Мы шли по тем же тёмным коридорам, но теперь каждый шаг отдавался в груди глухим эхом страха. Факелы на стенах бросали дрожащие тени, и казалось, что они тянутся ко мне, цепляются за одежду, пытаясь удержать.