Внезапно плечо обожгло, словно к нему приложили раскалённое железо. Я вскрикнула, но маг не остановился. Боль нарастала, превращаясь в нестерпимую, рвущую меня на части. Казалось, что из моего тела вырывают что-то живое, что-то, что было частью меня с того самого дня, как я встретила Лиама.
Я задыхалась, хватая ртом воздух, но он будто стал густым, вязким. Слёзы застилали глаза, и я уже не понимала, плачу ли я от боли или от ужаса. Я кричала, но мой голос тонул в гуле заклинания, в этом ритме, похожем на удары сердца чудовища.
В груди стало пусто, холодно, а сердце билось в панике, как пойманная в силки птица. Я чувствовала, как что-то внутри меня рвётся, ломается, исчезает.
В глазах потемнело. Мир начал расплываться, и я видела лишь смутные силуэты — маг, король, Лиам… Его лицо было бледным, но он не двинулся с места. Не сделал ни шага.
Боль достигла пика — резкая, обжигающая, как будто меня разрывали изнутри на тысячи осколков. Я закричала так, что сорвала голос, и в тот же миг глаза заволокло белой пеленой.
Последнее, что я почувствовала, прежде чем провалиться в темноту, — это пустота. Не просто в теле, а в душе. Как будто вырвали не только часть меня… а всё, что связывало меня с ним. И в этой пустоте не осталось ничего — ни тепла, ни надежды, ни веры.
***
Сознание возвращалось медленно, как будто я пробивалась сквозь густой, вязкий туман. Сначала — глухой шум в ушах, потом — тяжесть в голове, и только потом я ощутила ледяной камень под щекой. Он был влажным, и холод от него проникал в кожу, в кости, в самую глубину, словно хотел заморозить меня изнутри.
Я сделала глубокий вдох, и в этот момент почувствовала — я не одна. Это ощущение было почти физическим: чужое присутствие давило, как тень, нависшая надо мной, тяжёлая и зловещая.
С трудом приоткрыв глаза, я увидела силуэт. Дариэль. Он стоял надо мной, руки за спиной, и смотрел сверху вниз с тем самым выражением, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. Его взгляд был холодным, как сталь, и в нём не было ни капли жалости — только презрение и что‑то ещё… тёмное, глубоко спрятанное.
Я попыталась подняться, но тело не слушалось. Ноги дрожали, руки были ватными, как после долгой лихорадки. Я сделала шаг — и тут же рухнула обратно на холодный пол, ударившись коленями о камень.
Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его одежды — лёгкий аромат хвои, смешанный с чем‑то металлическим, как от оружия. Наклонившись, он схватил меня за подбородок. Его пальцы были холодными и сильными, хватка — безжалостной. Он заставил меня поднять голову и встретиться с его взглядом.
— Ты проиграла, — произнёс он тихо, но в этих словах было больше яда, чем в крике. Каждое слово он будто вырезал на моей коже. — Я ведь предупреждал — не трогать моих друзей.
Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимает, и голос едва пробивается наружу:
— Что… я тебе сделала? Почему ты так меня ненавидишь?
Его губы изогнулись в холодной усмешке, в которой не было ни капли веселья.
— Я ненавижу всех людей. Все вы — лживые. И такие… жалкие.
Эти слова ударили, но я не отвела взгляда.
— Мне жаль, — выдохнула я тихо, но так, чтобы он услышал.
Он выпрямился, сделал пару шагов в сторону, но остановился. Плечи его чуть напряглись.
— Что ты там бормочешь? — в его голосе сквозило раздражение, но и любопытство.
Я подняла на него взгляд, в котором было больше усталости, чем страха.
— Мне жаль твою сестру. Но мне кажется… она бы не хотела, чтобы ты стал таким.
В его глазах что‑то вспыхнуло — не просто гнев, а ярость, обжигающая, как пламя, и в этой ярости мелькнула боль, слишком сильная, чтобы её можно было скрыть. Он резко развернулся ко мне, шагнул ближе, и его тень накрыла меня.
— Не смей говорить о моей сестре! — его голос сорвался, стал резким, почти криком, — Она бы точно не опустилась до такого, как ты! — каждое слово он будто выплёвывал, и они резали, как нож. — В отличие от тебя, она была принцессой. А ты… ты никто!
Его голос гремел в тишине, отдаваясь эхом от каменных стен. Я почувствовала, как эти слова впиваются в меня глубже, чем любые цепи или удары.
Дариэль выпрямился, отступил на шаг, но его взгляд оставался таким же холодным и презрительным. — Знаешь что? — он произнёс это тихо, но в тоне была сталь. — Ты свободна. Можешь убираться отсюда.
Он развернулся, даже не дождавшись ответа, и пошёл к двери, оставляя меня сидеть на холодном полу, с пустотой внутри и странным, горьким осознанием: свобода, которую он мне только что «подарил», была хуже любой темницы.