Катарина горько усмехнулась, но в этой усмешке не было злости — только усталость, как у человека, который слишком долго держал в руках что‑то тяжёлое и наконец решил отпустить. Она прошла мимо меня, и её лёгкий запах лаванды коснулся моего лица, как призрак прежних времён, когда мы смеялись вместе и делились секретами под шёпот камина.
— Это меня больше не касается, — бросила она, уже на пороге, не оборачиваясь.
Я осталась стоять посреди гостиной, слушая, как её шаги удаляются по коридору, становясь всё тише, пока не растворились в гулкой тишине Академии. Огонь в камине потрескивал, но его тепло не доходило до меня. Всё вокруг казалось чужим, и даже тени на стенах, колышущиеся в такт пламени, напоминали о том, что я здесь теперь одна.
***
Следующая неделя пролетела незаметно, но не потому, что была лёгкой. Скорее, дни тянулись вязкой, бесцветной лентой, где утро и вечер отличались только оттенком серого за окном. Солнце, если и появлялось, казалось бледным и холодным, как будто и оно устало.
Я почти всё время проводила в своей комнате. Четыре стены стали и убежищем, и тюрьмой. Я выходила только на занятия и обратно, избегая лишних встреч, словно любое слово или взгляд могли ранить.
Лиама и Дариэля я не встречала. Может, это и к лучшему. Я даже не знала, вернулись ли они в Академию, и не была уверена, хочу ли знать. Мысли о нём приходили сами, как тень, которая всегда рядом, даже если ты отворачиваешься от света.
Как ни странно, никто не говорил о нас с Лиамом. Ни шёпота за спиной, ни косых взглядов в коридоре. Пустота. И я не знала, радоваться ли этому молчанию… или бояться его. Иногда тишина громче любых слухов.
На занятиях я ловила на себе тяжёлый, задумчивый взгляд магистра Рэйвхарта. Он не произносил ни слова, но в его глазах было что‑то, что заставляло меня опускать взгляд. Конечно, он ведь их дядя. Он всё знает.
Катарина… Она со мной не разговаривала. Когда мы пересекались в общей гостиной, она делала вид, что я не существую. Её глаза скользили мимо, как по пустому месту. И это, пожалуй, ранило сильнее, чем если бы она кричала, обвиняла, бросала в лицо обидные слова. Потому что в её молчании было окончательное решение — вычеркнуть меня из своей жизни.
Я сидела вечерами в своей комнате, слушая, как за стеной кто‑то смеётся, разговаривает, живёт. А у меня больше никого нет. Ни друзей, ни союзников. Только я сама.
***
Что‑то странное происходило с моей меткой. С того дня, как провели ритуал, рана так и не затянулась. Кожа вокруг неё оставалась воспалённой, чуть припухшей, а тонкая корка то появлялась, то исчезала, будто кто‑то изнутри снова и снова её срывал. Казалось, она жила своей собственной жизнью — пульсировала в такт моему сердцу, ныла, иногда жгла так, что я едва могла сдержать стон, прикусывая губу до крови.
Посреди лекции или в тишине своей комнаты боль могла накрыть внезапно — резкая, как удар ножа. Она пробегала по плечу, расходилась по всей руке, и пальцы немели, становясь холодными, как лёд. Я сжимала зубы, чтобы никто не заметил, но внутри всё кричало, и это безмолвное крикливое отчаяние было хуже любого звука.
Иногда метка будто оживала. Кожа вокруг неё становилась горячей, словно под ней тлел огонь, а в самом центре — наоборот, холод, как от куска льда, прижатого к коже. Это противоречивое ощущение сводило с ума: жар и мороз, боль и онемение, всё одновременно. Я не понимала, что происходит. Ритуал должен был всё оборвать, но казалось, что он лишь оставил во мне что‑то чужое, опасное, что теперь медленно прорастало вглубь.
Ночью было хуже всего. Стоило закрыть глаза, как я чувствовала, будто из метки тянутся невидимые нити — тонкие, липкие, как паутина, и уходят куда‑то в пустоту. Иногда мне чудилось, что я слышу отголоски… не слов, а эмоций. Чужих. Далёких. Они приходили, как слабые волны — то тревога, то гнев, то странная, тягучая тоска. И я не знала, чьи они.
Я боялась признаться себе, что это пугает меня до дрожи. Но каждый раз, когда боль отступала, я ловила себя на одной мысли: надеюсь, это пройдёт со временем.
Лёд в глазах
Лиам вернулся в Академию только в начале весны. Я узнала об этом не из разговоров, не из слухов — просто… увидела его.
Это было в столовой. Я вошла, и в тот момент, когда подняла глаза, он уже был там. Стоял у длинного стола, неторопливо выбирал что‑то из блюд, а солнечный свет из высоких окон падал на его волосы, делая их чуть светлее, почти золотыми. В этот миг всё вокруг будто замерло: гул голосов стал глухим, шаги — вязкими и тяжёлыми, а воздух — плотным, как перед грозой.