Я кивнула. И впервые за долгое время почувствовала, что груз на сердце стал чуть легче — просто потому, что кто‑то поверил мне. И это «кто‑то» был тем, чьё слово значило больше, чем я готова была признать вслух.
Всё не то, чем кажется
С каждым днем мир вокруг меня терял краски, становясь серым и зыбким, словно я смотрела на него сквозь мутное, заиндевевшее стекло. Моя магия — та самая гордая, многоликая сила, что так ярко вспыхнула в кристалле, — теперь вела себя как умирающий костер. Она больше не согревала. Она уходила, просачиваясь сквозь пальцы, как призрачный песок.
Я чувствовала, как внутри меня, там, где раньше пульсировал свет, медленно разверзается бездонная, холодная пропасть. Каждая попытка сотворить простейшее заклинание оборачивалась оглушительным провалом и сосущей пустотой в груди.
На лекциях я превратилась в тень самой себя. Когда мои формулы, вычерченные в воздухе, рассыпались искрами, не успев обрести форму, амфитеатр взрывался.
— Сдулась наша «звездочка», — доносился ядовитый смешок с задних рядов.
— Обычная человеческая девка, на что она надеялась? Магия драконов ей не по зубам, — вторил другой голос.
Эти слова жалили, как осы, но унижение было лишь бледным фоном для того монстра, что поселился во мне.
Боль. Она стала моей единственной верной подругой. Она дышала в такт моему сердцу, то заминаясь нудной, тянущей ломотой в костях, то взрываясь за грудиной ослепительным белым пламенем. Я научилась ходить так, чтобы не тревожить её, научилась улыбаться через силу, пока в глазах темнело от спазмов.
Но всё это было терпимо, пока на горизонте не появлялся Лиам. Его присутствие действовало на мою метку, как факел на открытую рану.
В тот вечер я была в нашей гостиной, пытаясь сосредоточиться на учебнике, когда услышала его уверенные шаги и приглушенный баритон за дверью. Он пришел к Катарине. В ту же секунду метка на плече словно взбесилась. Кожа под тканью платья запульсировала, наливаясь тяжелым, ядовитым жаром. Казалось, кто-то медленно вогнал раскаленное клеймо прямо в кость и начал проворачивать его.
Я судорожно вцепилась в край стола, костяшки пальцев побелели. Тихий, рваный всхлип невольно сорвался с губ. Боль была невыносимой, она вытягивала из меня жизнь, заменяя кровь жидким свинцом. Я почувствовала странную влагу и, запустив руку под ворот, коснулась плеча. Пальцы окрасились в темно-красный. Метка кровоточила, плача кровавыми слезами по моей уходящей силе.
За тонкой перегородкой слышался его смех, звонкие ответы Катарины. Каждое его слово вызывало новый спазм, новую вспышку магической агонии. Я свернулась калачиком в кресле, прижимая окровавленную ладонь к плечу, и кусала губы до крови, чтобы не закричать, не выдать себя, не позволить им увидеть мою слабость.
Я знала, что нахожусь на грани. Моя искра жизни была уже не ярким солнцем, а крошечным угольком в пепле, и если Вэлхарт не найдет способ остановить это безумие...
***
Стояло начало апреля. Воскресенье выдалось обманчиво ласковым. Солнце, уже набравшее весеннюю силу, заливало Академию золотом, но воздух всё еще хранил память о зимних холодах. Я вышла в сад не ради прогулки, а ради бегства — от душных стен комнаты, от шепотов за спиной, от самой себя. Мне нужно было вдохнуть этот прохладный, звенящий воздух, чтобы убедить свои легкие работать, а сердце — биться ровно.
Я шла по гравийным дорожкам, стараясь ступать неслышно, словно тень, не имеющая права нарушать покой этого места. Вокруг просыпалась жизнь: на ветвях набухали почки, готовые вот-вот взорваться изумрудной листвой, а сквозь прошлогоднюю траву пробивались первые, трогательно-хрупкие первоцветы. Но я чувствовала себя чужой на этом празднике возрождения.
И вдруг мир замер.
Впереди, в ажурной белой беседке, увитой плющом, стояли двое. Солнечные лучи играли в их волосах, создавая ореол, доступный только избранным. Это был Лиам. А рядом с ним, смеясь чему-то легкому и непринужденному, стояла Мелисса.
Я хотела отвернуться, уйти, исчезнуть, но ноги приросли к земле. Я увидела, как меняется лицо Лиама — та самая улыбка, которую я ловила в своих снах, теперь предназначалась ей. Он наклонился к ней с той нежностью, от которой у меня перехватило дыхание, и… поцеловал.
В этот миг где-то внутри меня, в самой груди, раздался отчетливый хрустальный звон. Это разбилось то хрупкое, глупое стекло надежды, которое я берегла столько месяцев. Осколки вонзились в сердце, проворачиваясь с каждым ударом. Воздух мгновенно стал вязким, как сироп; я хватала его ртом, но он не проходил в легкие.