И я помню тот день. День, когда её украли. Я не смог… не защитил.
С тех пор я винил себя каждую секунду. Эта вина стала частью меня, как дыхание. Она жгла изнутри, не давая забыть ни на миг, и каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел её — маленькую, испуганную, зовущую меня.
Единственное, что осталось от неё — этот медальон. Тёплый металл в форме солнца, с тонкими лучами, вырезанными так искусно, что казалось, они вот‑вот засияют настоящим светом. У нас с Аури были одинаковые — подарок родителей на её третий день рождения. Я помню, как мама застёгивала цепочку на её тонкой шее и говорила, что эти медальоны — символ того, что мы всегда будем рядом, где бы ни оказались.
И вот сейчас я стоял, словно приросший к месту, глядя на такой же медальон на шее той, кого успел возненавидеть. Тонкая цепочка мягко поблёскивала в свете ламп, а на ней — солнце. Не просто украшение, а символ, вырезанный с такой филигранной точностью, что каждый луч будто хранил в себе тепло настоящего света. Я знал этот узор до последней царапины, до мельчайшей неровности металла.
В груди что‑то болезненно дрогнуло. В голове эхом отозвались слова Вэлхарта, сказанные мгновением раньше:
Девочка… дракон. И судя по всему, недавно был её день рождения. Должен был случиться первый оборот.
Драконьи глаза. Я видел их сам — золотистые, с узкими вертикальными зрачками, как у хищника.
Недавно был её день рождения…
2 апреля. Три дня назад. День рождения Аурелианы. Ей должно было исполниться девятнадцать.
И в этот миг всё сложилось. Каждая деталь, каждый обрывок воспоминаний, каждый странный взгляд, случайная мелочь, — всё встало на свои места, как куски мозаики, складывающиеся в единую картину.
Это была она.
Я видел её в коридорах, за ужином, на тренировках. Слышал её голос, спорил с ней, обвинял, подозревал… и всё это время не узнавал. Не хотел узнавать? Или боялся?
— Аури… — имя сорвалось с губ, и в тот же миг меня пронзило осознание того, что я натворил.
Внутри что‑то оборвалось, будто кто‑то вырвал из груди сердце и сжал его в кулаке. Передо мной лежала моя сестра. Моя маленькая принцесса. Моя Аури. Та, ради которой я когда‑то поклялся отдать жизнь. Та, которую я потерял… и, оказывается, всё это время она была рядом.
И я… я предал её. Не враг, не чужой — я. Я, её брат, позволил ей страдать в одиночку. Я отталкивал её, когда должен был защищать. Я смотрел на неё и видел чужую, когда должен был видеть родную кровь.
В груди поднялась такая тяжесть, что стало трудно дышать. Казалось, воздух в комнате стал густым, как смола, и каждый вдох давался с усилием. Я хотел коснуться её руки, но пальцы не слушались.
***
Я не мог оторвать взгляда от неё. От её лица — бледного, словно вырезанного из мрамора, застывшего в какой‑то хрупкой, болезненной тишине. От кулона на её шее — символа моего детства, семьи… и утраты. В груди всё сжалось, и я чувствовал, как внутри поднимается волна, готовая смести всё — и злость, и недоверие, и ту стену, что я выстроил между нами.
— Хватит стоять, как памятники, — голос Вэлхарта разрезал тишину, как нож. Он шагнул ближе, его взгляд был жёстким. — Девочке нужна помощь. Сейчас главное — не дать ей уйти.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Не дать ей уйти. Они зазвенели в голове, и я почувствовал, как страх сжимает горло. Я уже терял её однажды. И если потеряю снова… второго шанса не будет.
Я сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле, и выдавил:
— Что нужно делать?
Вэлхарт даже не поднял на меня глаз, сосредоточенно проверяя пульс Эли.
— Нужно, чтобы кто‑то подпитал её магией. Я свяжу магические источники, но есть риск, что ваша энергия ей не подойдёт, и её организм её оттолкнёт.
— Я могу, — сразу сказал Лиам, поднимаясь с пола, всё ещё бледный, но с упрямым выражением лица.
— И я, — тихо добавила Катарина, делая шаг вперёд.
— Нет, — мой голос прозвучал резко, почти как удар. Я шагнул ближе к кровати, глядя на них обоих. — Она моя сестра. Моя магия ей точно подойдёт.
В комнате повисла тишина, но на этот раз она была другой — наполненной шоком. Лиам замер, его глаза расширились, будто он не поверил своим ушам. Катарина прижала ладонь к губам, глядя то на меня, то на Эли. Даже Вэлхарт на мгновение оторвался от работы и вскинул брови.