Я выдохнул, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Казалось, что вместе с теплом метки из меня вытянули все силы. Ноги снова дрогнули, и я облокотился на край кровати, позволяя себе на секунду закрыть глаза.
— Лиам… — тихо произнесла Катарина, и в её голосе было больше заботы, чем я привык от неё слышать. — Ты выжат до последней капли. Пойдём, отдохнёшь в моей комнате.
Я медленно открыл глаза и встретил её взгляд — тёплый, но настойчивый, как мягкая рука, которая всё же уверенно тянет тебя прочь от края. Хотел возразить, но слова застряли в горле, словно зацепились за комок усталости и боли.
— Она права, — добавил мой дядя, чуть сильнее сжав моё плечо. Его ладонь была тяжёлой, но в этом весе чувствовалась надёжность, как у каменной стены, за которой можно укрыться. — Ты еле держишься на ногах.
— Иди, — поддержал Вэлхарт, аккуратно убирая со стола последние кристаллы и свитки. Его движения были точными, почти бесшумными, но в каждом чувствовалась усталость после ритуала. — Здесь мы справимся.
Я всё ещё держал её за руку, не решаясь отпустить. Пальцы были холодными, но в них теперь жило то едва уловимое тепло, что исходило от нашей метки. Оно пульсировало в такт моему сердцу, и я боялся потерять это ощущение, стоило мне отойти.
— Я останусь, — вдруг сказал Дариэль, делая шаг вперёд. Его голос был твёрдым, без тени сомнения.
Я перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни холодности, ни вызова — только серьёзность и готовность. И, как ни странно, это немного успокоило, словно кто‑то подставил плечо в тот момент, когда я уже готов был упасть.
— Ладно… — выдохнул я, медленно разжимая пальцы.
Катарина мягко коснулась моей руки, направляя к выходу. Её прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась решимость — она не собиралась позволить мне остаться.
Я обернулся в последний раз. Дариэль уже сидел рядом с ней, чуть наклонившись вперёд, его ладонь лежала на краю матраса, а взгляд был прикован к её лицу. Он не моргал, словно боялся пропустить малейшее движение, и в этом было что‑то почти трогательное.
Мой дядя стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Его фигура казалась неподвижной, как каменная статуя, но я знал — он следит за каждым из нас, за каждым звуком в комнате. В его взгляде читалась бдительность, но и тихое одобрение, что я всё‑таки согласился уйти.
Вэлхарт, уже собравший большую часть магических принадлежностей, бросил на меня короткий взгляд поверх плеча. Он ничего не сказал, но в этом взгляде было ясно: он понимает, как тяжело мне сейчас сделать этот шаг.
Я задержался на пороге, вцепившись в дверной косяк так, что костяшки побелели, как будто это могло удержать меня здесь ещё на мгновение. Сердце болезненно сжалось, когда я увидел, как золотистый свет от свечей мягко ложится на её лицо.
— Пойдём, — тихо повторила Катарина, и в её голосе было что‑то, что не оставляло места возражениям.
Я кивнул, хотя внутри всё кричало остаться. Сделал шаг в коридор, и дверь за моей спиной медленно закрылась, с тихим щелчком отрезав меня от её дыхания, от её присутствия… и пустота тут же разлилась внутри, холодная и вязкая, как тень, что следует за тобой, куда бы ты ни пошёл.
Сквозь тьму к свету
Сначала была только боль. Не просто физическая — она жгла глубже, чем мышцы и кости, прожигая саму душу. Острая, режущая, она пронзала каждую клеточку, будто кто‑то безжалостно вырывал изнутри всё, что делало меня мной. Казалось, что тело стало хрупкой оболочкой, наполненной раскалёнными осколками, и каждый осколок резал изнутри.
Я не могла пошевелиться. Даже вдох казался невозможным — лёгкие будто сжались в кулак, и любое движение грозило разорвать меня на части. Мысль о том, чтобы попытаться, вызывала новый всплеск боли, и я замерла, застыв в этом мучительном оцепенении.
А вместе с болью пришёл страх. Он был холодным, липким, как густой туман, который обвивает и душит, не давая вырваться. Он проникал в мысли, в сердце, в каждую клетку, нашёптывая, что выхода нет. Что я останусь здесь навсегда — в этой тьме, в этой пустоте.
Всё вокруг было тёмным и бесконечным. Ни света, ни звука — только глухое, вязкое ничто. Я словно падала в бездонную пропасть, и чем глубже — тем тише становился мир. Даже собственные мысли начали растворяться, уступая место пустоте.
И вдруг… что‑то изменилось. Сначала — едва заметно. Лёгкое, почти неуловимое тепло коснулось меня, как первый робкий луч солнца после долгой зимней ночи. Оно было таким родным, что сердце болезненно сжалось, будто узнало кого‑то, кого давно потеряло.