Я не помнила, когда в последний раз ощущала это — но знала: именно этого мне так не хватало.
Тепло росло. Оно обволакивало меня, мягко, но настойчиво, как руки, которые держат и не отпускают. Оно проникало в каждую трещинку, в каждую рану, вытесняя холод и страх. В нём была сила — тихая, но непреклонная, не позволяющая мне снова утонуть в темноте.
И вдруг я поняла — боли больше нет. Она растворилась, как снег под весенним солнцем, оставив после себя только лёгкость. Будто я сбросила с себя тяжёлый груз, который несла слишком долго, даже не замечая, как он тянет меня вниз.
Где‑то вдалеке, сквозь остатки тьмы, я услышала голос. Он звал меня. Не громко, но так, что я не могла не откликнуться. В этом голосе было всё — и отчаяние, и надежда, и клятва, что я не одна.
Я тянулась к нему, как цветок тянется к свету. Хотела пойти на этот зов. Хотела вернуться.
***
Я возвращалась медленно, словно пробиралась сквозь густой туман. Голова гудела, в висках пульсировало, и каждый этот пульс отдавался в теле тяжёлой волной. Казалось, что я лежу на границе сна и яви, и любое резкое движение может снова столкнуть меня в темноту.
Я не сразу смогла открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как будто к ним привязали свинцовые пластины. Но прежде чем я смогла увидеть, я почувствовала.
Чьё‑то тепло. Чья‑то ладонь, крепко обхватившая мою. Не просто касание — хватка, в которой было что‑то неотступное, как будто этот человек держал меня, чтобы я не исчезла. Пальцы были тёплыми, живыми, и это тепло медленно пробиралось в меня, не давая снова утонуть в холоде.
Я сделала глубокий, осторожный вдох и, собрав остатки сил, приоткрыла глаза. Свет резанул, и я моргнула несколько раз, пока очертания не начали складываться в образы.
Первое, что я увидела, — это Дариэль. Он сидел рядом, чуть наклонившись вперёд, и его пальцы всё ещё обхватывали мою ладонь. Его взгляд был сосредоточенным, пристальным, но в глубине глаз я уловила что‑то ещё — облегчение, такое глубокое, что оно почти резануло меня изнутри.
Я моргнула снова, пытаясь окончательно прогнать остатки тьмы из сознания. Голова всё ещё гудела, в висках пульсировало, и каждый удар крови отдавался в теле тяжёлой волной.
Что… что тут вообще происходит? Я сплю? Это сон? Почему Дариэль… держит меня за руку?
Я опустила взгляд на наши переплетённые пальцы, словно пытаясь убедиться, что это не иллюзия. Его хватка была крепкой, но не грубой — в ней чувствовалась тихая, упорная решимость.
Я снова подняла глаза на него. Он не отводил взгляда, и в этом взгляде было что‑то странное — смесь напряжения, облегчения и… заботы?
В груди что‑то дрогнуло, но я не успела разобраться в этом ощущении.
Мой взгляд скользнул дальше — к креслу у стены, где всё так же неподвижно сидел магистр Рэйвхарта. Он наблюдал за мной, и хотя его лицо оставалось спокойным, я чувствовала, что он оценивает каждое моё движение, каждую тень эмоций на лице.
Воздух в комнате был тёплым, но в нём витала особая тишина — вязкая, плотная, почти осязаемая. Её нарушало только моё дыхание и редкое потрескивание свечи где‑то в углу.
Я хотела что‑то сказать, но горло было сухим, словно я не произносила ни слова целую вечность. Слова застряли, и вместо них я лишь чуть сильнее сжала пальцы Дариэля — и сама не поняла, зачем. Может, чтобы убедиться, что он настоящий. Может, чтобы не остаться одной в этой странной, зыбкой реальности.
***
— Я ненадолго оставлю вас, — тихо сказал магистр Рэйвхарт, поднимаясь. Его голос был ровным, но в нём слышалась усталость.
Он вышел, оставив нас с Дариэлем наедине. Дверь тихо закрылась, и в комнате стало особенно тихо — настолько, что я слышала, как потрескивает фитиль свечи где‑то в углу, и как в такт моему сердцу едва заметно дрожит ткань простыни под рукой.
Я перевела взгляд на него. Его пальцы всё ещё обхватывали мою ладонь, и это странно смущало. Я чувствовала, как от его кожи к моей медленно перетекает тепло, и это тепло было слишком реальным, слишком близким.
— Ты можешь… отпустить, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно дрогнул. — Вдруг… вдруг это заразно.
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула усталая ирония, но не колкая, а какая‑то мягкая, почти печальная. Губы тронула горькая усмешка.
— Если бы это было заразно, я бы уже давно был там же, где ты только что была.
Я нахмурилась, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно.
— Или… ты просто решил воспользоваться случаем и избавиться от меня? — я попыталась изобразить лёгкость, но в голосе всё равно проскользнула растерянность. — Нет… я просто не понимаю. Может, я ещё сплю. Может, это всё мне снится. И в моём сне ты… переживаешь за меня. Но ведь… это же не может быть правдой.