Я ожидала увидеть в его глазах привычный холод или насмешку, но впервые заметила там что‑то другое. Не ненависть. Не раздражение. Что‑то тихое, тёплое, почти неуверенное, как будто он сам не знал, стоит ли это показывать.
— Я рад, что ты в порядке, — сказал он негромко, и в этих словах не было ни тени иронии. Они прозвучали просто, но от этого сильнее задели.
Сердце пропустило удар. Я почувствовала, как в груди поднимается странная, тревожная дрожь, и спросила:
— Что… что изменилось, Дариэль?
Он чуть прищурился, будто взвешивая, стоит ли отвечать, а потом тихо произнёс:
— Ты… ты меня не помнишь?
— Помню, — выдохнула я, не отводя взгляда. — Каждую нашу встречу в академии.
Он покачал головой, и в этом движении было что‑то тяжёлое, как будто он несёт груз, который я не вижу. И тогда я заметила в его глазах боль — тихую, сдержанную, но от этого ещё более острую. Она была там, глубоко, и я не понимала, откуда она.
— Но почему?.. — слова сорвались сами, почти шёпотом, и я сама не знала, что именно хотела этим спросить.
Он медленно опустил руку в карман и достал медальон. Металл мягко блеснул в свете свечи, и сердце у меня болезненно сжалось — он был точь‑в‑точь как мой.
— Ты… решил забрать мой медальон? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела.
Дариэль покачал головой, не отводя взгляда.
— Он не твой.
Я замерла, не сразу понимая смысл его слов. Пальцы сами собой потянулись к шее, нащупали тонкую цепочку и холодный металл кулона. Холод медальона обжёг кожу, и в груди поднялось странное, тяжёлое чувство — смесь растерянности и тревоги. Я перевела взгляд на его ладонь, в которой лежал точно такой же кулон, и почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Но… — слова застряли в горле, — как?..
Он молчал, и в этой тишине я слышала только потрескивание свечи и собственное учащённое дыхание. Его взгляд был тяжёлым, почти пронзающим, и в нём читалось что‑то, что я не могла расшифровать — воспоминание, которое я, кажется, должна была знать… но не знала.
***
Потом он заговорил. С каждым его словом догадка, зародившаяся где‑то в глубине сознания, становилась всё отчётливее… и страшнее. Она росла, как тень за спиной, и я боялась даже повернуться к ней лицом. Боялась, что если признаю её вслух — мир вокруг изменится навсегда, и уже не будет пути обратно.
Его голос был низким, чуть хриплым, и в нём слышалось то, чего я раньше не замечала — тяжесть прожитых лет, боль, которую он прятал за колкостью и холодом, и какая‑то почти невыносимая усталость.
— Этот медальон… — он сжал его в ладони, и металл тихо звякнул о цепочку, — принадлежал моей сестре. Моей маленькой принцессе. Мы были детьми, но у нас с ней были одинаковые кулоны — подарок родителей. Символ того, что мы всегда будем рядом, где бы ни оказались.
Я машинально коснулась своего кулона, сжала его так сильно, что ногти впились в ладонь. Холод металла обжёг кожу, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. В голове закружились обрывки — детский смех, солнечный свет, чьи‑то сильные руки, подхватывающие меня и кружащие в воздухе… и голос, зовущий по имени, которое ускользало, как вода сквозь пальцы.
— Но… — мой голос дрогнул, и я едва слышала себя, — если это так… это значит…
Его взгляд пронзал меня, и в нём было всё: боль, надежда, страх потерять снова и что‑то ещё — такое глубокое, что я не могла назвать.
— Верно, — тихо сказал он, и эти два слога будто обрушили на меня целый мир. — Ты моя пропавшая сестра.
Мир вокруг застыл. Звуки стихли, даже пламя свечи, казалось, замерло. Я не могла вдохнуть. Всё, что я знала о себе, вдруг стало зыбким, как туман, и только его слова звенели в ушах, вытесняя всё остальное.
— Нет… — я покачала головой, чувствуя, как в груди поднимается паника, холодная и липкая. — Это… это невозможно. Я бы… я бы помнила.
— Ты была слишком маленькой, — его голос стал мягче, но от этого только больнее. — И слишком многое пережила. Память защищает тебя.
Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. В груди всё сжалось, дыхание стало рваным. В голове вихрем кружились образы, которые я не могла удержать — они вспыхивали и исчезали, оставляя после себя пустоту и щемящую тоску.
— Если это правда… — прошептала я, и слова едва сорвались с губ, — то кто же я тогда?