И вдруг я почувствовала на себе взгляд. Он был тёплым, обволакивающим, но в то же время пронзительным, как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Подняла глаза — и встретилась с глазами мамы.
— Это не просто девушка, милый, — тихо сказала она, и в её голосе дрогнула нота, от которой у меня защипало в глазах.
— Мама, папа… это… — начал Дариэль, но она резко, почти нетерпеливо, прервала его, не отрывая взгляда от меня.
— Я знаю, кто это, — её голос стал тише, но в нём звучала такая уверенность, что у меня перехватило дыхание.
Слёзы блеснули на её ресницах, и прежде чем я успела что‑то понять, она поднялась. Её шаги были быстрыми, почти стремительными, и в следующее мгновение её руки обвили меня крепко, неожиданно для такой хрупкой на вид женщины.
Я почувствовала, как её плечи дрожат, и эта дрожь передалась мне, пробежав по позвоночнику горячей волной. Запах её волос — лёгкий, цветочный, с тонкой нотой чего‑то родного, чего я не могла вспомнить, — ударил в память, как тихий колокол, отзывающийся где‑то глубоко внутри.
— Моя девочка… дочка, — прошептала она, и эти два слова разорвали во мне что‑то, что я так долго держала запертым. Горло сжалось, дыхание стало рваным, и я поняла, что если скажу хоть слово, то просто расплачусь.
Сзади раздался низкий, чуть дрогнувший голос:
— Но… как? Мы же… она… — он запнулся, и в этих обрывках было больше чувств, чем в любой длинной речи. — Боги… дочка… Аурелиана…
Я подняла глаза и увидела, что он встал. Его руки сомкнулись вокруг нас обеих, и я оказалась в тепле их общего объятия. Я чувствовала, как дрожат их тела, как горячие капли слёз падают мне на волосы и плечи. Их дыхание смешивалось с моим, и в этом переплетении тепла и слёз было что‑то первозданное, как будто мы всегда были вместе, просто потерялись на слишком долгие годы.
— Дариэль… — тихо сказала мама, не отпуская меня, — она… ты нашёл её. Ты вернул её домой. Моя маленькая девочка…
И в этот миг я поняла, что больше не могу держать всё внутри. Мои руки сами поднялись, обняли их в ответ, и слёзы, которых я так боялась, всё‑таки прорвались. Они текли горячими дорожками по щекам, смешиваясь с их слезами, и я впервые за много лет почувствовала себя не потерянной, а найденной.
***
Казалось, слёзы у всех уже иссякли, но мама всё ещё не отпускала меня, прижимая к себе так, будто боялась, что я исчезну, если она ослабит объятие хоть на миг.
— Милая… — её голос дрожал, но в нём было столько тепла, что он обволакивал меня, как мягкий плед в холодную ночь. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, будто боялась моргнуть и потерять этот миг. Её ладони легли на мои щёки, тёплые, чуть влажные от слёз. — Ты… наконец‑то дома… — слова сорвались с её губ, как вздох, который она сдерживала все эти годы. — Мы думали… что потеряли тебя навсегда… — её голос дрогнул, и она едва заметно качнула головой, словно отгоняя воспоминания. — Расскажи нам… всё…
Отец подошёл ближе, и в его движениях не было ни капли королевской сдержанности — только спешка мужчины, который слишком долго ждал этот момент. Его ладонь легла на моё плечо, крепко, надёжно, и я почувствовала, как в этом прикосновении бьётся его сердце.
Я хотела что‑то сказать, но ноги предательски дрогнули. Мир качнулся, и я пошатнулась.
— Осторожно! — почти одновременно воскликнули они.
Дариэль рванулся ко мне, но отец оказался ближе. Его сильные руки подхватили меня так легко, словно я была ребёнком, и прижал к себе так, что я почувствовала, как его сердце бьётся в такт моему, только медленнее и ровнее, будто он пытался своим ритмом успокоить меня.
— Ей нужно отдохнуть, — твёрдо сказал Дариэль, подойдя ближе. Его голос был спокоен, но в глазах мелькнула тревога.
Отец лишь кивнул, не отпуская меня. Он развернулся, и я почувствовала, как его шаги отдаются в моём теле — уверенные, широкие, с той силой, что всегда вела его вперёд. Мама шла рядом, не сводя с меня глаз, её пальцы всё ещё касались моего плеча, словно она боялась, что я исчезну, если она уберёт руку. Дариэль — чуть позади, и в его взгляде я уловила что‑то, похожее на гордость и облегчение, смешанные с тревогой.
Я пыталась удержаться в реальности, но тепло их рук, мягкий свет коридоров, запах дома — всё это смешалось в один тягучий, обволакивающий кокон. Голова стала тяжёлой, веки налились свинцом.