Я сжала его руки сильнее, чувствуя, как в груди поднимается что‑то тёплое и горькое одновременно. Слёзы защипали глаза, и я не стала их сдерживать. Он притянул меня к себе, обнял крепко, так, что я почувствовала, как ровно и уверенно бьётся его сердце, и этот ритм странным образом успокаивал.
— Прости меня, — тихо повторил он, почти в мои волосы.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, уткнувшись лбом в его плечо. Его рука мягко скользнула по моей спине, словно он хотел запомнить этот момент так же, как и я.
Он чуть отстранился, провёл ладонью по моей щеке, большим пальцем стирая влажную дорожку слезы, и, уже мягче, с едва заметной улыбкой сказал:
— Пойдём. Я хочу тебе кое‑что показать.
***
— Твои воспоминания… — тихо сказал Дариэль, когда мы шли по узкой тропинке, — возможно, ты забыла многое, потому что тогда была ребёнком. Это нормально. Но… может, это поможет тебе.
Его голос был мягким, почти осторожным, как будто он боялся спугнуть что‑то хрупкое внутри меня. В этих словах было не только желание помочь, но и какая‑то тихая надежда — будто он сам ждал этого момента долгие годы.
Мы вышли к старым воротам в глубине сада. Они были увиты диким плющом, а на ржавом замке, потемневшем от времени, висела тонкая серебристая паутина, в которой дрожала капля росы.
— Когда ты пропала, я приказал закрыть это место, — он достал из кармана небольшой ключ, и металл тихо звякнул о его перчатку. — Не мог сюда заходить.
Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в тишине, и в этот миг мне показалось, что мы открываем не просто ворота, а что‑то гораздо большее — дверь в прошлое.
Ворота медленно распахнулись, и передо мной открылся маленький уголок сада. Он был заросший, но в этом запустении было что‑то трогательное, почти домашнее. Высокая трава мягко колыхалась от лёгкого ветра, в её зелени прятались крошечные белые цветы. Пахло влажной землёй, нагретой корой дуба и сладковатым ароматом спелых ягод.
В центре, под широкой тенью старого дуба, стояли качели на толстых верёвках. Доска сиденья потемнела от времени, но верёвки, хоть и шероховатые, казались крепкими.
Я подошла ближе, провела ладонью по верёвке. Под пальцами чувствовались неровности волокон, чуть шершавых от старости.
— Я… я здесь качалась, — слова вырвались сами, тихо, почти с удивлением. — Любила раскачиваться высоко… а потом отпускать руки, и… ты ловил меня, да?
— Да, — улыбнулся он, и в этой улыбке было что‑то тёплое, почти детское, как будто на мгновение он снова стал тем мальчиком, который стоял здесь много лет назад.
Я обернулась и заметила в дальнем углу кусты с тёмно‑алыми ягодами. Их ветви были чуть спутаны, но ягоды блестели, маня сладким запахом.
— Ягоды… Точно. Мы возвращались отсюда всегда перепачканные.
И вдруг воспоминания нахлынули — неясные, но живые. Обрывки смеха, солнечные блики, пробивающиеся сквозь листву, звонкий скрип качелей, его руки, подхватывающие меня в полёте. Лёгкое головокружение от высоты, ветер в волосах, и чувство, что в тот момент я была абсолютно свободна.
Я зажмурилась, будто хотела удержать эти образы, не дать им раствориться в утреннем воздухе. Сердце забилось быстрее, и в груди поднялось странное тепло, смешанное с лёгкой, почти щемящей болью — как от встречи с чем‑то дорогим, но давно потерянным.
Дариэль стоял рядом, молча, но я видела, как его взгляд скользит по качелям, по кустам, по каждой детали этого места. Его плечи были чуть напряжены, а в глазах — та же смесь тепла и грусти, что и во мне. Он тоже вспоминал. И, кажется, для него это было так же важно, как и для меня.
***
Дариэль стоял рядом, молча, но в его взгляде было что‑то, что не давало мне отвести глаза. Он провёл ладонью по верёвке качелей, потом вдруг опустился на одно колено и стал рыться в высокой траве у основания дуба.
— Что ты… — начала я, но он поднял руку, прося подождать.
Через мгновение он выпрямился, держа в руках маленькую деревянную фигурку. Она была вырезана грубо, но с любовью: крошечный конь с чуть неровными ногами и вытертой от времени поверхностью.
— Ты помнишь это? — спросил он тихо.
Я покачала головой, но сердце почему‑то забилось быстрее.