— Проведите принцессу и помогите ей приготовиться.
— Спасибо тебе…, — тихо сказала я, всё ещё держа его руку.
Он чуть наклонился, и я, не раздумывая, коснулась его щеки лёгким, почти невесомым поцелуем. Он замер на мгновение, а потом в уголках его губ появилась тёплая, чуть смущённая улыбка.
— До встречи на завтраке… или уже на обеде, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка.
Я невольно рассмеялась, и этот смех прозвенел неожиданно легко, как звон колокольчика на ветру. На душе стало намного светлее, чем утром, а замок впереди уже не казался таким чужим.
Семья
Я шла по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в груди лёгким, но упорным трепетом. Высокие окна пропускали мягкий дневной свет, и он ложился на ковры золотистыми полосами, будто рисуя дорогу прямо к распахнутым дверям впереди. В воздухе витал тонкий аромат воска, смешанный с запахом свежих цветов из ваз, расставленных вдоль стен. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно.
Двери в большой зал были распахнуты настежь, и я увидела их сразу. Родители сидели за длинным столом, а рядом, чуть в стороне, стоял Дариэль.
Когда я вошла, родители поднялись почти одновременно. Мама первой подошла ко мне, её руки обвили меня в тёплом, родном объятии, от которого в горле встал ком. Её волосы пахли лавандой, а пальцы дрожали, будто она боялась, что я исчезну, если отпустит. Отец тоже обнял меня — крепко, но осторожно, словно боялся причинить боль. Я почувствовала, как его грудь тяжело вздохнула, и этот вздох был наполнен чем‑то больше, чем просто облегчение.
— Милая, — сказала мама, чуть отстранившись, чтобы посмотреть мне в лицо, — ты, наверное, проголодалась.
Мы сели за стол. Передо мной поставили тарелку с ароматной едой — тёплый, ещё парящий хлеб, запечённое мясо с золотистой корочкой, свежие фрукты, от которых тянуло сладким соком. Но я только вертела вилку в руках, не притронувшись.
— Почему ты не ешь? — спросил отец, слегка нахмурившись, но в голосе его звучала забота, а не упрёк.
Я опустила взгляд и тихо ответила:
— Простите… просто мне непривычно. Я… тут столько всего.
На мгновение за столом повисла тишина. Родители замерли, переглянувшись. В их взглядах было столько вопросов, что я почувствовала, как внутри всё сжалось. Отец чуть подался вперёд, его голос стал ниже, почти глухим:
— Как ты жила всё это время?
Я сглотнула, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый ком.
— Я… выросла в приюте.
Отец нахмурился сильнее, в его глазах мелькнуло недоумение, боль и что‑то похожее на отчаяние.
— Но как это возможно? Мы проверяли… всех их… мы…
— Дорогой, — мягко перебила его мама, положив ладонь на его руку, — я думаю, мы можем вернуться к этому после еды.
Она повернулась ко мне, и в её голосе появилась осторожная, почти робкая улыбка:
— Доченька, в детстве ты очень любила вот это… — она подвинула ко мне блюдо с тёплыми булочками, от которых шёл сладкий аромат мёда и корицы. — Давай я тебе положу.
Я кивнула. Булочка была мягкой, тёплой, сладкий мёд чуть тянулся за пальцами, а корица согревала вкус. Но даже этот вкус, такой родной, не смог развеять странное чувство неловкости.
Завтрак прошёл в тишине. Лишь тихий звон столовых приборов и далёкие шаги за дверью нарушали её. Родители время от времени поглядывали на меня — не осуждающе, а так, будто пытались запомнить каждую черту, каждое моё движение, словно боялись снова потерять. И от этих взглядов в груди становилось тепло… и немного тревожно одновременно.
***
После завтрака мы направились в ту же гостиную, где вчера произошла наша встреча. Коридоры были тихи, и только мягкий шелест шагов по коврам сопровождал нас. Сквозь высокие окна лился тёплый дневной свет, окрашивая стены в золотисто‑медовые тона. В воздухе витал тонкий аромат полированных деревянных панелей и свежих цветов из ваз, расставленных вдоль стен.
В гостиной всё было так же, как вчера: тяжёлые шторы, приглушённый свет, камин, в котором тихо потрескивали дрова. Запах горящей древесины смешивался с ароматом старых книг, создавая ощущение уюта, но внутри меня всё было напряжено, как струна. Мы расположились так, будто каждый занял своё место по привычке: отец — в кресле у камина, мама — на диване рядом со мной, Дариэль — чуть в стороне, опершись плечом о колонну, скрестив руки на груди.
Мама первой нарушила тишину:
— Аури… мы хотим знать, как ты жила всё это время.
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый ком.
— Я… выросла в приюте, — начала я тихо. — Там было… по‑разному. Иногда терпимо, иногда… очень тяжело. Я рано поняла, что рассчитывать могу только на себя. Были дни, когда я голодала. Были ночи, когда не могла уснуть от холода. Иногда… — я на мгновение замолчала, подбирая слова, — иногда я мечтала, что кто‑то придёт за мной. Но никто не приходил.