Мама закрыла лицо руками, и я увидела, как по её щекам скатились слёзы. Отец сжал подлокотники кресла так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Я опустила глаза, но продолжила:
— Когда мне исполнилось восемнадцать, я поступила в академию. Там было тепло, еда каждый день, книги, учителя… но и люди, которые смотрели на меня как на лишнюю... Я училась много, потому что боялась снова всё потерять.
Мама, всё ещё держа мою руку, тихо спросила:
— И там… вы встретились с Дариэлем?
Я почувствовала, как взгляд Дариэля задержался на мне чуть дольше. В его глазах мелькнула тень воспоминания — того, что было между нами в прошлом, того, что лучше не поднимать сейчас. Я едва заметно покачала головой, давая понять: не надо. Он понял — и отвёл взгляд, сжав губы.
— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Но… он тоже не знал, кто я. А я… я ничего не помнила. Да и сейчас… я помню лишь обрывками.
Отец резко подался вперёд, и кресло под ним тихо заскрипело.
— Как это, чёрт возьми, возможно?! — его голос сорвался, в нём смешались злость, боль и недоумение. — Почему… почему никто не сказал, что в приюте ребёнок‑дракон?!
Он поднялся, и тень от его фигуры легла на пол, словно сама комната потемнела.
— И почему в академию взяли ребёнка? — каждое слово он будто выталкивал сквозь сжатые зубы. — Ей даже не было девятнадцати!
В его голосе не было холодного гнева — это был яростный, горячий протест, рвущийся из глубины. Он говорил так, будто каждое слово было ударом по невидимой стене, которая когда‑то отделяла нас друг от друга.
Я почувствовала, как в груди сжалось, и взгляд сам собой упал на руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали, и я сжала их в замок, чтобы он этого не заметил. Я вздрогнула от резкости его слов, но прежде чем успела что‑то ответить, Дариэль шагнул вперёд.
— Отец, — его голос был ровным, но в нём звучала твёрдость, — не всё так просто. Её аура была человеческой. Лишь после её дня рождения она изменилась. И из‑за того, что она была почти опустошена, её первый оборот не произошёл.
Отец замер, глядя на него, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах смешались гнев, боль и страх — страх, что он мог потерять меня навсегда.
— Что значит опустошена? — голос отца стал резким, но в нём уже звучала не только злость, а и тревога.
К горлу подступил ком, и я едва смогла вымолвить:
— Я… в академии я встретила свою пару.
Мама чуть подалась вперёд, а Дариэль напрягся, будто уже знал, что я скажу дальше.
— Спустя какое-то время он узнал, что парой дракону не может быть человек, — слова давались тяжело, будто я вытаскивала их из глубины, где они были спрятаны слишком долго. — Его родители… они дали мне выбор.
Я горько усмехнулась, но в этом звуке не было радости.
— Меня выпустили из темницы при условии, что мы проведём ритуал. Мы… разорвали связь.
В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивают дрова в камине.
— Но… после того моя магия… — я сжала пальцы, чувствуя, как они дрожат, — как будто утекала из меня в никуда. Я чувствовала себя пустой. С каждым днём всё слабее. И я прошу вас… — мой голос дрогнул, и слова прозвучали почти шёпотом, — я не хочу больше об этом говорить. Не сейчас… пожалуйста.
Тишина, что опустилась на гостиную, была почти осязаемой. Даже потрескивание дров в камине казалось слишком громким, нарушающим хрупкое равновесие. Воздух был густым, тёплым от огня, но внутри меня всё сжималось от холода воспоминаний.
Дариэль сделал шаг вперёд. Его шаги были тихими, но в них чувствовалась решимость.
— После того, как мы нашли Аури, магистры проверили ритуал, — его голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Связь восстановилась.
Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнула тень боли — не резкой, а глубокой, той, что остаётся надолго.
— После всего этого… Аури не захотела его видеть. И мы прибыли сюда, как только она очнулась.
Мама крепче сжала мою руку, её пальцы были тёплыми, но дрожали. Это прикосновение было как тихий обет: я с тобой.
Отец стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.
Я отвела взгляд, не в силах выдержать эту смесь боли и решимости в их глазах. В груди переплелись усталость, облегчение и странная, тихая благодарность. Я была здесь. Они знали правду. И впервые за долгие годы я почувствовала, что больше не одна.