В тот миг, когда их шаги начали удаляться, я почувствовала, как сердце забилось сильнее, будто пытаясь вырваться из груди. Оно стучало в висках, в кончиках пальцев, в горле — так громко, что я была уверена, он тоже это слышит.
Я хотела снова обнять его — почувствовать это тепло, которое так долго жила только в воспоминаниях. Хотела вдохнуть его запах, услышать его голос рядом, ощутить, что он здесь, настоящий, а не призрак из прошлого.
Но вместе с этим желанием, как холодная тень, поднялось другое чувство — горькое, режущее. В памяти вспыхнули те дни, когда он отвернулся. Когда его слова о любви обернулись тишиной. Когда он был нужен мне больше всего… и его не оказалось рядом.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри переплетаются два противоположных мира: один тянулся к нему, другой — отталкивал, защищая от новой боли. И от этого смешения становилось трудно дышать.
Он, кажется, видел это. Его взгляд был внимательным, почти осторожным, как у человека, который боится сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть. И в этой осторожности было что‑то, что только сильнее сжимало моё сердце.
***
Мы шли медленнее, и тишина между нами была не пустой — она звенела, как натянутая струна, готовая сорваться от малейшего прикосновения. В этой тишине было слишком много: воспоминаний, обид, несказанных слов, которые давили на грудь тяжёлым грузом.
— Мне жаль, Аурелиана… — начал он, и голос его стал тише, почти хриплым, как будто каждое слово давалось с усилием. — Я скучал. Каждый день. Думал о тебе… и обо всём, что натворил.
Его признание ударило в самое сердце. Оно было простым, без красивых фраз, но от этого — ещё более настоящим. Я почувствовала, как в груди что‑то болезненно сжалось, а в горле встал ком, мешая дышать.
— Я тоже по тебе скучала, — выдохнула я, и слова вышли неровно, будто я вытаскивала их из глубины, где они прятались всё это время. — Но… мне сложно. То, что случилось… ты был мне нужен, обещал быть рядом, говорил, что любишь… а потом… — я запнулась, потому что горечь подступила к губам, и на миг мне показалось, что я не смогу договорить, — перечеркнул всё это.
Он отвёл взгляд, сжав челюсть так, что на скуле проступила резкая тень. На мгновение в его глазах мелькнула тень боли — такая настоящая, что я почти почувствовала её на себе. Его пальцы едва заметно сжались в кулак, словно он пытался удержать что‑то внутри, не дать вырваться наружу.
— Чёрт… — тихо сказал он, и в этом слове было больше, чем в любой длинной речи. — Я знаю. И поверь… я бы отдал многое, чтобы всё вернуть назад. Но это невозможно. У всего есть свои последствия.
Я отвела взгляд, но всё же заговорила, чувствуя, как внутри всё сжимается, а слова будто режут изнутри:
— Мы… истинная пара, — они сорвались с губ медленно, будто я сама пробовала их на вкус, проверяя, не обожгут ли они. — И Дариэль всё лето объяснял мне, насколько это важно. Но… — я выдохнула, и в этом выдохе было столько усталости и горечи, что сама удивилась, как он прозвучал, — я не могу обещать, что всё будет как раньше. По крайней мере, не сейчас.
Он остановился на полшага, словно мои слова ударили сильнее, чем он ожидал. Его взгляд стал глубже, тяжелее, и в нём смешались боль, понимание и что‑то ещё — тихая решимость.
— Мне этого достаточно, — сказал он негромко, но в голосе звучала твёрдость, от которой внутри у меня дрогнуло. Он сделал шаг ближе, и расстояние между нами сократилось до того, что я почувствовала тепло его руки, хотя он меня не коснулся. — Если дашь мне шанс… я всё исправлю. Обещаю.
Я не ответила. Слова застряли где‑то между сердцем и горлом. Мы просто шли рядом, и только наши шаги по каменной дорожке нарушали тишину. Где‑то вдалеке звенел колокол, а ветер приносил обрывки чужих голосов, но всё это было будто за стеклом.
Через какое‑то время он снова заговорил, уже мягче, словно боялся нарушить хрупкое равновесие между нами:
— Ты носишь мой браслет? — его взгляд скользнул к моему запястью, задержался на тонком ободке металла, и в глазах мелькнуло тепло, смешанное с осторожностью. — Я рад.
— Да… — я провела пальцами по прохладной поверхности, чувствуя знакомую гладкость и лёгкий рельеф узора. — Ты был для меня самым дорогим человеком.
Он нахмурился, и в его взгляде на миг промелькнула тень — словно мои слова одновременно согрели его и причинили боль. Он задержал дыхание, будто хотел что‑то сказать, но сдержался, а потом тихо, почти шёпотом, произнёс: