— И поэтому вы пытались убить её? — голос отца был низким, сдержанным, но в нём слышался гнев, готовый вырваться наружу.
— Нет, — сектант покачал головой. — Пророчество ясно: «Кто прольёт кровь Луны до её пробуждения — навлечёт Пожар, что сожжёт и свет, и тьму». Мы не могли рисковать. Её смерть уничтожила бы и нас, и вас, и весь мир.
— Тогда зачем? — спросила мать, и в её голосе дрогнула боль, от которой у меня защемило сердце.
— Мы хотели переподчинить её силу, — сектант говорил спокойно, словно читал молитву, но в его тоне слышалась мрачная гордость. — Через ритуал, который свяжет её магию с нашей волей. Сделать её Очищающим Мечом — оружием, которое уничтожит драконов и всё, что связано с их властью.
В зале повисла тяжёлая, вязкая тишина. Я слышала, как Лиам резко втянул воздух, а где‑то в глубине подземелья капля воды упала в лужу, раздавшись гулким эхом.
— Но ритуал не состоялся, — вмешался Дариэль, его голос стал ещё холоднее. — Почему?
— Внутри нас был раскол, — сектант отвёл взгляд, и фанатичный блеск в его глазах на миг потускнел. — Один из наших… предал. Он уничтожил печати, вывел девчонку из зала обряда и наложил на неё заклинание сокрытия ауры.
— Куда он её дел? — спросил отец, и в его голосе слышалось напряжение, будто он уже знал, что ответ ему не понравится.
— В приют, — ответ прозвучал просто, но ударил сильнее любого клинка. — Идеальное место, чтобы спрятать ребёнка на виду. Среди сирот никто не ищет высокородных.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось, а в груди поднялась волна холода.
— Он знал, что если оставить её в семье или у друзей, мы найдём её по связям, — продолжал сектант. — В приюте она могла вырасти, не зная о своей силе. И, возможно, пророчество не сбылось бы… или сбылось так, как он надеялся.
— Кто он? — голос Дариэля стал ниже, опаснее, и шаг, что он сделал вперёд, заставил цепи натянуться до предела. Металл звякнул в тишине, как предвестие удара.
— Ты его не найдёшь, — сектант скривил губы в усмешке, но она была натянутой, как треснувшая маска. В глубине его глаз, за фанатичным блеском, мелькнуло нечто иное — короткая, почти невольная вспышка страха. Он не успел её спрятать. — Он мёртв.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камень, брошенный в глубокий колодец.
Дариэль резко отступил, будто отрезал невидимую нить, связывавшую его с пленником. Его взгляд метнулся к моим родителям. Мать сидела неподвижно, но её пальцы, сжатые на подлокотнике, побелели от напряжения. Она смотрела на меня так, будто хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле, и я видела, как в её глазах борются боль и страх.
Отец отвёл взгляд. Его профиль был каменным, но я заметила, как дрогнула мышца на скуле. Он не хотел, чтобы я видела это.
Я сидела, словно в тумане. Сердце билось медленно, глухо, как будто каждый удар отдавался в висках. Всё, что я слышала, казалось чужой историей, рассказанной о ком‑то далёком. Но я знала — это обо мне. Каждое слово сектанта было как осколок льда, вонзающийся под кожу.
***
Я не выдержала. Воздух в подземелье стал вязким, тяжёлым, будто пропитанным чужими словами и страхом. Каждая фраза сектанта была как осколок стекла, вонзающийся под кожу. Они жгли, оставляли невидимые раны, и я чувствовала, как внутри всё сжимается, как будто кто‑то сдавил сердце ледяной рукой.
Сердце стучало глухо, в висках, и каждый удар отдавался болью, словно эхо в пустом зале. Я поднялась, не глядя ни на кого, и вышла. Каменные коридоры встретили меня холодом и тишиной, но даже здесь я не могла вдохнуть полной грудью. Шаги отдавались глухим эхом, и казалось, что я иду по бесконечной пустоте, где стены давят всё сильнее.
— Аури! — тихий, но настойчивый голос догнал меня, прорезав тишину.
Я обернулась. Лиам. Он шёл быстро, но без резкости, и в его взгляде не было ни тени осуждения — только тревога и решимость.
— Я… — слова застряли в горле, как ком, который невозможно проглотить. Я прижала ладони к лицу, но слёзы всё равно прорвались, горячие, обжигающие, смешиваясь с холодом, что тянулся от каменных стен. — Лиам… всё это… всё моё детство… — голос дрогнул, сорвался. — Меня хотели превратить в оружие… против моих же… И приют… это не случайность. Это… это был чей‑то выбор. Чтобы спасти меня… но ценой семьи. Ценой нормальной жизни.
Слова вырывались рывками, будто я вытаскивала их из глубины, где они прятались все эти годы.
Он подошёл ближе, и в следующее мгновение его руки обвили меня, прижимая к себе так крепко, что я почувствовала, как его сердце бьётся в такт моему — быстро, неровно, но уверенно. Его тепло пробивалось сквозь холод, что сковывал меня изнутри.