Эфтания приближалась к старости, но отнюдь не собиралась умирать. Она мечтала занять пост вождя, и потому с нетерпением ожидала кончины Адригии, которая достигла девяностолетия и, к большому разочарованию старейшины, здравствовала всем молодым на зависть, как безнук в расцвете сил. Эфтания уверовала, что ее выберут следующей предводительницей, и тогда она будет править иначе, нежели слабая и слишком рассудительная Адригия, которой никогда не хватало жесткости и настойчивости в признании и приведении в исполнение решений.
Дакур оставался неизменной правой рукой старейшины во многих деяниях. Эфтания всегда беседовала с приближенным обо всем, словно хотела попросить совета у того, чье мнение ее не интересовало. В последние пять лет старуха особенно изменилась. Если раньше она часто ворчала и высказывала недовольство, то теперь стала раздражительной, нетерпеливой и жестокой. Не моргнув и глазом, старейшина могла лишить жизни любого, кто встал бы на ее пути. “В нее будто тень Ганура вселилась”, - размышлял про себя раб, не узнавая прежнюю хозяйку. Конечно, немало плохих поступков он совершил по ее приказу, но теперь злоба, как зловоние от падали, разносилась из ее души. Эфтания перестала улыбаться, спать по ночам и только и делала, что строила планы мести и расправы над противниками и недоброжелателями, которые с каждым днём пополняли ее список. Она не доверяла никому, а особенно Дакуру, этому “безмозглому и неспособному ни на что истукану и болвану”, как хозяйка его часто называла. Когда ее взгляд, полный беспричинной ярости и пустого гнева, случайно останавливался на юноше, ее сердце наполнялось ненавистью к невольнику, но глаза не переставали любоваться его красиво сложенной фигурой, мужественной осанкой и пронзительным взглядом. Порочность тут же овладевала старейшиной, и она тащила парня в постель, уже не стесняясь мужа. Последний лишь злобно бурчал что-то невнятное себе под нос, до последнего надеясь, что и его пригласят на любовное ложе. Когда этого не происходило, он молча удалялся из жилища. Обиду супруг естественно переносил на Дакура, который уже привык к участи мальчика для битья.
Дакур являлся ушами и глазами Эфтании в племени. Казалось, он находился в курсе всех событий, происходящих в округе, а потому докладывал хозяйке новости максимально подробно. Старейшина хоть и относилась к ним с недоверием, но всегда прислушивалась к донесениям. Она ни за что бы не поверила, что раб, которого она вырастила своими руками, мог ее предать. Смотря в покорные глаза юноши, Эфтания видела верность и готовность отдать собственную ничтожную жизнь за ее, куда более достойную и полезную для племени. Пожилая женщина считала себя достаточно умной. Она понимала, что презренный раб знал слишком много о злодеяниях, исполненных им же по ее приказам, а потому представлял опасность для стремления к высшей власти. Однажды она от него избавиться, когда наступит подходящее время. Старуха не сомневалась в том, что слуга и сам перережет себе глотку – достаточно лишь одного ее слова или жеста.
Хоть Дакур и слыл “идиотом, каких еще свет не видывал”, но некоторые вещи он выучил на зубок. Одна из них касалась преданности тому, кто спасает тебя от неминуемой гибели вместо того, чтобы осуществить задуманное возмездие. Юноша не особо удивился, когда однажды Эфтания приказала ему убить Акиуса, которого недолюбливала больше всех. Причину этого презрения она ни от кого не скрывала. Дакур верил старейшине и считал будущего приятеля проклятием для племени, и рука его не задрожала, когда он схватился за оружие. Раб знал, что ему надо убить или быть убитым.
О том, что Акиус - человек не слабый, Дакур был прекрасно наслышан, поэтому рассчитывал только на внезапность и быстроту. В равной борьбе со столь сильным противником ему не справиться. Тот быстро сломит врага и проткнет сердце его же бранаком. По крайней мере, такая смерть достойна мужчины, а не труса.
Этим успокаивал себя раб, когда готовился нанести удар по беззащитной и ничего не подозревающей жертве. Дакур считал себя храбрецом, но когда эти разноцветные глаза, полные нечеловеческого гнева, пронзили его насквозь острее клинка, неведомый ранее ужас охватил приближенного Эфтании. Он никогда прежде не испытывал подобного чувства, чувства непреодолимой паники. Пред ним, казалось, сам Бог предстал во плоти. Акиус пощадил нападавшего и тем самым сделал своим рабом, но не по закону, а по обычаю племени. Законы были записаны на дощечках, и каждого члена племени заставляли заучивать их наизусть; обычаи лишь передавались из уст в уста, но имели большую силу над народом.