Те три дня, что Дакур прожил в неведении, оказались самым мучительным временем. Он даже перед кастрацией так сильно не переживал. Единственным избавлением оставалось самопожертвование. Слуга уже собирался умолять Эфтанию принести его в жертву Верховной Богине (рабы могли попросить сделать их объектами для жертвоприношения, в подобных случаях хозяева не имели права отказать, иначе их поступок считался кощунственным), как Акиус вернулся и тем самым спас Дакура от опрометчивого поступка. Зная вспыльчивый характер товарища, раб не стал рассказывать правду. Он заметил в прибывшем легкие перемены, которые не бросились в глаза другим: раздражительность, нетерпение и мстительность. Может, все это теплилось в Акиусе и раньше, но теперь дало ростки. Все чаще он задумывался над тем, чем ни с кем не хотел делиться, а на лице его проскальзывала тень хмурости и мрачности.
— Ты злишься на меня? — рискнул спросить Дакур у Акиуса, когда они встретились в очередной раз под звездным небом. Товарищ оставался верен привычкам.
— Не задавай глупых вопросов, мой друг, и я буду всем доволен, — ответил он, не глядя на смущенного евнуха и продолжая любоваться звездопадом. Спустя какое-то время Акиус промолвил, словно беседуя с самим собой:
— Я все думаю о ней и о том, что побудило ее спасти мою жизнь. Скажи, мой верный друг Дакур, ты когда-нибудь влюблялся?
— Эвория немилосердна ко мне с самого рождения. Видимо, я не способен полюбить. Я умею только служить и выполнять приказы.
— Тогда я приказываю тебе влюбиться в кого-нибудь. Хотя я передумал. Я ведь забыл, что ты не сможешь больше удовлетворить кого бы то ни было. Служи, мой друг, и за это тебе воздастся должное на этом или том свете. Все мы будем нести ответ за свои деяния. Этого не избежать. Как и смерти, если тебе суждено родиться.
Дакур ничуть не обиделся на Акиуса за сарказм. Он часто подшучивал над рабом-тугодумом, который впервые осознал, что значит доброта лишь после того, как судьба свела его с этим необычным человеком.
— Я не думаю, что влюбился, но что-то в той девушке есть такое, что меня зацепило, — продолжил Акиус. Сейчас он смотрел на Дакура, будто разговаривал с равным.
— Она предала предводителя, чтобы предупредить меня об опасности. Я мог погибнуть. Я был изможден, сонлив и рассеян. Я мог не услышать противника. Мог не услышать его приближение за спиной, и тогда он вонзил бы отточенный бранак в мою шею. Силы во мне еще не все истощились, но сразился бы я достойно с куском стали в глотке?
Внезапно три огненные звезды пронеслись по небу. Одна погасла на полпути, вторая — не долетая до земли, а третья — у самого горизонта. Оба парня подскочили на ноги, пораженные невиданным зрелищем.
— Что сие могло бы значить? — прошептал изумленный Дакур.
— Только Верховная Жрица или колдунья могут дать нам ответ, но и им верить нельзя. Теперь никому верить нельзя.
— Не говори так, Акиус, этими словами ты причиняешь мне муки. Ты ведь знаешь: я готов жизнь отдать за тебя.
— Я верю тебе, Дакур, но ты должен доказать мне это.
— Я докажу! Ты увидишь! — в глазах юноши вновь появился этот загадочный блеск.
На следующий день Дакур устроил Акиусу встречу с одной из жриц, которая лучше всех предсказывала сны. Даже жители соседних племен обращались к ней за помощью. Дело в том, что мужчинам запрещалось напрямую обращаться к жрицам, которыми становились только девочки, избранные с рождения и посвятившие всю жизнь служению Богиням. Только Верховная Жрица вступала в общение с мужчинами. Дакур же был рабом, а рабы считались бесполыми существами. Им запрещали обзаводиться семьями, не говоря уж о потомстве. Поэтому слуга мог без страха отправляться на встречу с жрицами, что он и делал часто, выполняя различные поручения Эфтании. Акиус сначала не хотел впутывать друга в эту затею, так как не без основания опасался, что злобная старейшина все прознает, но Дакур принялся отговаривать его: