Когда его перевезли в палату, она осталась с ним. Почему? Она и сама не
понимала. Как вдруг оказалось, что все другие события отошли на второй план?
Все пребывали в эйфории – победа, змеелицый уничтожен окончательно! А у неё
только пустота…
И пусть Снейп считает, что это она спасала его. Она знает, что бдения над его
обездвиженным телом держало её на поверхности, не дало уйти на дно,
заставляло собраться и делать… Делать что-то полезное. Делать. Не спать, не
жалеть себя, не падать в бесчувствие… Да, он спасал её самим фактом своего
пребывания в больничной палате, тем, что ему нужна была помощь. А ей –
действовать. Ради кого-то. Если бы она погрузилась в собственные переживания,
уже бы сошла с ума.
А потом для неё стало привычным заглядывать к профессору с утра –
поздороваться, рассказать новости, а потом приходить вечерами и подолгу
сидеть у его кровати, читать (иногда даже вслух), беседовать на научные темы
или о художественных образах, о новых зельях и возможностях их применения…
Да обо всём, что интересовало Гермиону. Она словно создала себе иллюзию, что у
неё есть родной человек, полностью разделяющий её интересы, взгляды,
стремления… Он ведь не мог возразить. Ей представлялось, что он слышит, что
сочувствует или, по крайней мере, ощущает их духовную связь. Она приходила в
его палату, как к себе домой после напряжённого рабочего дня. Поправляла ему
подушку, вливала зелье, приглушала свет. И говорила… Здесь никто её не
перебивал, не называл занудой, заумной упрямицей, не предлагал обсудить
квиддич… Здесь она была сама собой. Перед уходом она желала профессору
спокойной ночи и отправлялась к Косолапсу, чтобы переночевать и вернуться
утром.
Она привязалась к Снейпу. Или к иллюзии, что у неё кто-то есть рядом,
понимающий, принимающий, не осуждающий. О ком она могла заботиться. А
когда врачи поставили Гермиону перед фактом, что профессора скоро отключат
от поддерживающих жизнь артефактов – она впала в отчаяние. Её устраивала его
неподвижность и молчаливость. До сих пор она не требовала от него никакой
реакции на свои слова или переживания. Но теперь, если она его не пробудит –
его просто выключат! Не станет такой личности, как профессор Северус Снейп.
Она провела у его постели всю ночь – говорила с ним, просила очнуться, держала
за руку, целовала его щёки. А потом просто стала петь ему колыбельную, сквозь
слёзы бессилия и отчаяния, гладила по щекам, по груди, плечам… Пела и нежно
гладила по голове, как маленького ребёнка. И просила: «Вернись ко мне!
Пожалуйста, вернись! Ты мне нужен! Не смогу без тебя! Не хочу без тебя!
Вернись ко мне!» Снова и снова. Около 6 утра задремала у него на груди
буквально на полчаса, так и не отойдя он него за всю ночь. А когда проснулась,
почувствовала, его тяжёлое рваное дыхание, сбивающийся ритм сердца, хрипы.
Подняла голову, всмотрелась в лицо и увидела, что веки его трепещут… Тогда он
и открыл глаза – впервые за одиннадцать месяцев. «Вы вернулись, профессор!
Слава Мерлину! Я так волновалась!» И он снова уплыл, потерял сознание
ненадолго. А она целовала его щёки, скулы, веки, губы, нос, держа лицо в своих
ладонях. Плакала и улыбалась. Когда он окончательно вынырнул из небытия, она
позвала целителей и просидела ещё с час, пока проводили диагностику, меняли
курс зелий… Потом рассказала ему кратко, что он пропустил.
А потом он тихо прошептал (говорить ещё не мог): «Вам я обязан своим
спасением?» и посмотрел на неё внимательно и строго, ну, как профессор Снейп.
Она пролепетала что-то вроде «Зайду к Вам позже, профессор!» и исчезла. Ей
было очень трудно держаться, чтобы не приходить, хотя бы не заглядывать в его
палату, пока он спит. Но она смогла.
Никому Вы ничем не обязаны, профессор Снейп! Живите свободно! Вы это
заслужили.
На этих размышлениях Гермиона, наконец, заснула. И в сердце, почему-то
щемило. Словно она сама разорвала ту важную связь, что возникла между ними,
чтобы его отпустить. И ей от этого было больно.