Через какое-то время они перебрались на пушистый ковёр в гостиной.
Гермиона обнимала волшебника за талию, продолжая исследовать его спину. Она
целовала его, гладила, вдыхала его аромат. По её щекам периодически
скатывались непроизвольные слёзы. Он чувствовал их падение кожей. Они
впитывались в места пересечения шрамов, как слёзы феникса, и дарили
удивительное облегчение. Не телу, нет. Он давно не чувствовал физического
дискомфорта от стягивающей кожу рубцовой ткани. Разве что, когда некоторые
шрамы трескались и начинали кровоточить. Но это бывало редко. Облегчение
слёзы Гермионы приносили его душе. Словно она искупала его вину, его
преступления, скрывавшиеся за каждым таким шрамом. Он боялся пошевелиться.
Это было подобно перерождению – каждая клеточка его тела чувствовала новый
потенциал, способность обновиться и жить дальше. А в душе пели фениксы, не
пряча тьму в подсознании, а словно вымывая её изнутри благодатным дождём.
Это был непередаваемый опыт. Снейп никогда не испытывал ничего даже близко
подобному. Это было настолько прекрасно, что он растворялся под её руками,
губами, в еле слышном шёпоте. А ведьма шептала, как молитву, о его боли,
разделённой с ней. О муках, что он был вынужден принимать в одиночестве. И он
вслушивался в каждое слово. Верил каждой частичкой души – что больше не
один. Он не слышал слов любви. Но это было больше, чем слова. Она проникала
под кожу, её слёзы смывали с него всю грязь, накопленную десятилетиями
предательств и унижений. В эти мгновения он любил её всей своей израненной
душой и телесной оболочкой.
Когда Гермиона прислонилась губами к его уху, чтобы прошептать: «Я
забираю твою боль», волшебник развернул её к себе и впился губами в основание
шеи, поцеловал ключицу, отодвинув бретельку домашней майки. Но ему было
мало. Он потянул податливую ткань наверх, обнажая молочного цвета девичьи
груди с яркими затвердевшими сосками. Её кожа тут же покрылась мурашками. А
он продолжал выцеловывать на ней лишь ему понятные узоры и письмена. Нежно
поглаживая плечи и руки девушки, он успокаивал её нервную дрожь. Ведь он
тоже не видел её тела при свете дня. И это зрелище было поистине ужасающим.
Такое молодое подтянутое тело, может избыточно худое, но красивое и
притягательное. И столько уродливых напоминаний о боли. Её боли. В памяти
сразу же всплыл рассказ Драко о пытках в мэноре. Больше часа под круциатусом.
«Мерлин! Девочка! Как ты это выдержала и не сошла с ума!» Её боль казалась
Снейпу гораздо более неправильной, чем его собственная, которую он, по
большей части, заслужил. Это был его выбор – принять тёмную сторону. А потом
переметнуться на сторону добра, подвергая себя ещё большей опасности. И он
получал эти шрамы от обеих сторон. Его пытки были частью стратегии. Он с ними
смирился. Они, в каком-то смысле, искупали его вину перед всеми погибшими по
его вине людьми. Но Грейнджер… Никакой вины на ней не было. Эти шрамы,
отметины, незаживающие надписи на юном теле – следствие чистого садизма,
безумия, извращённого удовольствия, которое получали её палачи. В Снейпе не
было столько любви и смирения, как в Гермионе. В нём закипала ненависть.
Каждый шрам кричал ему: «Убей! Уничтожь! Разорви!» Он хотел истязать их
мучителей медленно и безжалостно. Чтобы они прочувствовал всю боль, которую
причинили другим. Его маленькой ведьме. Теперь ему было понятно стремление
молодой гриффиндорки наказывать насильников и убийц.
Его руки сделались жёстче, дрожь в пальцах стала заметна даже ей. Он
сцепил зубы и закрыл глаза. «Тебе больно?» – прошептала Гермиона. Он
попытался взять себя в руки и сосредоточиться на прикосновениях к её
прекрасному телу, такому нежному, такому желанному, податливому и
отзывчивому его ласкам. Он припал губами к длинному лиловому шраму над
левой грудью и прочертил языком его края. Девушка задышала глубже. Северус
прочертил языком линию до самого пупка. Гермиона выгнулась ему навстречу. Он
не планировал возбуждать её так быстро. Но, возможно, сейчас это было его
спасением, чтобы не сорваться на бесконтрольную ярость на тех монстров, что
причинили его возлюбленной столько страданий. И он продолжил выписывать
влажные дорожки на её коже, приближаясь к острым вершинкам грудей. А когда
накрыл её сосок губами и резко втянул его, дразня языком, девушка вскрикнула
и застонала. Мужчина обхватил другой сосок пальцами и легко сжал её грудь
ладонью. Гермиона вздрогнула и задышала более рвано, прошептав его имя. Он
уже не мог думать ни о чём другом – её молящий шёпот сломал все попытки быть
осторожным. Он жадно впивался в её рот поцелуями, раздвигая языком
трепещущие губы. Исследовал её рот, посасывал острый язычок, втягивая его в
себя. Она отвечала так жарко, целовала его так жадно, словно это был их
последний день жизни. Он не мог надышаться ею, слизывая маленькие
солоноватые капельки пота с её груди и живота, опускаясь к уже обнажённым
бёдрам. Зарывшись губами во влажные жёсткие кудряшки между ног, он
несколько раз провёл по лобку своим внушительным носом, глубоко втягивая
неповторимый аромат её желания, прежде чем коснуться длинными
прохладными пальцами набухших от возбуждения складочек. Увлажнил их её
секретом и, нежно раздвигая, нашёл, наконец, в мгновение затвердевший
клитор. Ведьма ёрзала и извивалась под его ласками, её упругая грудь тяжело
вздымалась от рваного дыхания, разражаясь глубокими стонами и всхлипами. Он
припал губами к её затвердевшему центру удовольствия и нежно втянул его в
рот, слегка прикусывая. А его палец скользнул в горячее влажное лоно,
прижавшись к передней стенке влагалища. Гермиона вскрикнула и подалась
бёдрами навстречу. Северус покружил языком по клитору, двигая пальцем в
глубине узкого жаркого входа, пока её ноги не дёрнулись, а дрожь не
распространилась по всему телу мощной волной. Он почувствовал, как её
стеночки резко сжались вокруг его пальца, а клитор ритмично запульсировал,
сокращаясь.