- Ужас, - прошептал я. - Лучше сразу спасибо.
- Вот и славно, - усмехнулась она и, махнув рукой, ушла обратно в гостиную. Но даже когда не видно, её забота всё ещё остаётся в комнате - в запахах, порядке, уюте.
На столе были гренки, яйца, фрукты, апельсиновый сок - старый рецепт тети Милен. Всё это выглядело так, будто в доме не было ни слёз, ни боли.
Просто утро. Просто детство. Просто мы.
Мы расселись, и начались наши привычные словесные перепалки.
- Ты опять пережарила, - прокомментировал Дима, откусывая гренку.
- Это называется «карамелизация» - парировала она.
- Это называется «вчера ты плакала, а сегодня готовишь пир»- сказал я, но без упрёка.
Скорее с восхищением.
Она только пожала плечами.
- Просто решила не тратить больше время на тех, кто не ценит. Пусть теперь глотают свою пустоту. Я уже наелась их равнодушия.
Мы ели, шутили, пили кофе. Было странно - как будто весь ад остался где-то за стеной. А здесь - остров. Тёплый, уютный. Наш.
Хотя бы на эти пару часов.
Марина пила чай, тихонько улыбалась. Я ловил себя на мысли, что давно не видел её такой - спокойной.
Рядом, раскрыв газету, сидела тётя Милен, которая присоединилась к нам после того, как принесла еще одну тарелку блинов. Она не участвовала в беседе, но и не уходила. Присутствовала как часть дома - незаметная, но ощутимая. И всегда наблюдала за нами с теплой улыбкой, пытаясь насытиться моментом нашего веселя. Так было всегда: мама Димы отличалась от моей собственной матери. Она была живим описанием любящих мам, о которых мы читали в сказках.
Дима медленно отставил чашку и, по его взгляду, я понял.
Он повернулся к матери как бы невзначай, с тем самым голосом, которым обычно начинаются разговоры "на пробу".
- Мам, а ты давно слышала что-то от Валерии?
Тетя Милен не сразу ответила. Её взгляд всё ещё был на газете, но пальцы сжались чуть крепче. Через пару секунд она опустила руки и тихо выдохнула:
- Несколько месяцев назад. Может, больше. Тогда она сказала, что у неё всё хорошо, просто учёба, загруженность… После этого - тишина. Я ей писала, звонила. Ноль.
Она немного помолчала.
- Мне казалось, что она просто устала. Или хочет побыть одна. Но теперь… не знаю.
Марина нахмурилась, но промолчала. Я молча кивнул: всё шло именно туда, куда и ожидалось.
Дима взял ложку, прокрутил её в пальцах, будто обдумывал следующий шаг.
- Мам, а… - он говорил медленно, стараясь сохранить лёгкий тон, - она никогда не просила у тебя помощи? Ну там… деньги? Вещи?
Милен повернулась к нему, и в её лице появилось что-то новое - грусть, сжатая в тонкую линию губ.
- Нет. Никогда. Даже когда я предлагала - отказывалась. Сказала, что справится сама.
- Ну... - Дима нервно усмехнулся, - может, это и был способ держать дистанцию. Или, не знаю… может, она просто хорошо притворялась?
Я почувствовал, как в комнате стало чуть прохладнее. Не из-за погоды. Из-за темы.
Тетя Милен медленно положила газету на стол. В её движениях не было резкости, но было напряжение. Такое, что воздух в комнате сгустился. Она посмотрела на Диму - долго, спокойно, но с холодом в глазах, который я видел от неё редко.
- Ты знаешь, что такое - жить в детдоме, Дима? - спросила она тихо, но жёстко.
Он замолчал.
- Ты знаешь, как это - бояться, что тебя снова бросят? Бояться, что никто не придёт? Что ты останешься один - не на день, не на неделю, а *навсегда*?
Он по-прежнему молчал. Даже ложка в его руках перестала двигаться.
- Вот именно, мой мальчик, - голос стал мягче, но в нём всё ещё звучала обида. - Ты не знаешь! Ты не переживал то, что пережила она. Не видел того, что она видела. Не рос в той тишине, где даже шаг за дверью звучит, как надежда.
Марина отвела глаза, будто не хотела видеть, как рушится его попытка быть рациональным. Я тоже не вмешивался. Это был разговор, в который нельзя влезать со стороны.
- Поэтому, пожалуйста - сказала Милен уже тише, - не говори о ней так. Не превращай свои догадки в обвинения. Особенно сейчас, когда она... просто исчезла. Я знаю, ты заботишься обо мне и готов уничтожить любого кто сделает чуток подозрительное движение. Но, Дима… Я говорила и повторяю: тебе не обязательно любить Валерию, или же принять ее в семью. Просто уважай ее имя. Уважай мою любовь к ней.