И чем больше она рассказывала, тем сильнее въедалась Никите в самую душу. Он слушал её с упоением, восхищаясь каждыми фразами, словами и звуками. Кьяра почти не жестикулировала, сложив руки на животе. Будто сама вселенская мудрость, не требующая человеческих, таких земных и обычных жестов, сейчас вещает алыми устами прекрасного ангелочка в сером платьице.
— А что насчёт убийства? — вдруг спросил Дима.
Никита удивлённо посмотрел на него и хотел возразить, но не посмел.
— А зачем убийство? — испугалась Кьяра. Её глаза забегали.
— Нет-нет, я о другом, — улыбнулся Дима. — Была такая история… Водил я знакомство с одной особой, такой покладистой девушкой, очень милой. Но вот была у неё беда – мать выпивала. Её бы взять за шкирку, как котёнка, и от бутылки оттащить, но некому. Двое сыновей, что называется – тюфяки, а у мужа сердце больное, он бы и рад с ней поссориться, так сказать, в лечебных целях, но за жизнь боится. И девочка, как ни пыталась разговаривать, так всё бесполезно. А работала мать продавщицей у какого-то… не то бандита, не то ростовщика. Не официально, конечно, поэтому он над ней издевался, как мог: то зарплату не додаст, то накричит без причины. И уйти от него она не могла, боялась. Вот и получается: семья загнивает, тыла никакого и от работы один негатив... И тогда я подумал, что если бы этого бандита хлопнули, то всем бы стало легче... как и Раскольников у Достоевского думал. А затем всё взвесил, решил, что вина-то отнюдь не на нём, он просто одно из составляющих всей этой проблемы. Да и убей я его, что бы за этим последовало? Может, мать бы вообще работать перестала и совсем из семьи ушла. Вот тебе задачка.
— У тебя статьи, случаем, не было? Про «тварей дрожащих» и всех остальных? — перебил его Никита.
— Нет, — улыбнулся Димка. — Я где-то другое деление видел: на творца, спасителя творца и пешек, которые играют в глобальном смысле незначительные роли. А потом прочёл про бритву Оккама и перестал делить людей налево и направо.
— А судить некому! — улыбнулась ему в ответ Кьяра, отчего Никита вновь поморщился. — Кто будет решать, какого сорта человек? На первый взгляд и пешка кажется творцом, а творец пешкой. Уровнем страдания, может быть? Кто больше страдает, тот и ниже по сорту? А что если сквозь эти страдания творец идёт к великому открытию?
— Вот и терпят творцы идиотов, а идиоты мнят себя творцами, — заключил Дима.
— Выходит, вообще никого убивать нельзя? — вмешался в разговор Никита. Ему жутко хотелось обсудить что-нибудь с Кьярой.
— Конечно, а ты что думал? — как на зло, ответил Дима. — Иначе, допустим, один творец убьёт другого творца... что тогда? Вдруг им только вместе суждено было изобретать?
— И убивают, — вздохнула Кьяра. — Вот нас за это и наказывают. Профессор говорил, что мы, возможно, если бы убивали поменьше, то ещё тысячу лет назад могли космос освоить.
— А мы ведь тоже убийцы, Кьяра, — заявил Никита, и губы его задрожали.
Девушка раскрыла рот от удивления, а Дима зажмурился и опустил голову.
— Вот и взяли мы на себя роль судей, — продолжил Никита. — И только сейчас опомнились. А всё дело в тебе.
Кьяра медленно поднялась на ноги и, прикрыв рот ладонью, проговорила:
— Вы меня убивать сюда везли? Вы знали про слёзы, да?
— Нет, Кьяра, нет, ты что! — воскликнул Никита, подскочив и тут же свалившись перед ней на колени. — Кьяра, ты нас спасла!.. Мы… — он указал одной рукой на Диму и ей же принялся бить себя в грудь: — Мы знаем про слёзы, но это же… Это совсем неважно, Кьяра! Мы истребляли паразитов! Но ты же не паразит, Кьяра, ты — творец!
Но девушка уже не слушала его, она бросилась в лес и притаилась в небольшой ямке за широким дубом.
Темнело. Димка начал собираться в дорогу.
— Знаешь, что такое тургеневская женщина? — тихо говорил он. — Или девушка у изгороди. Короче, такая особь, написанная мужчиной. И я подумал, что жирный Самсонов — это автор Кьяры. Воспитал её удобной, приучил цацкаться с мужиками. И убегать, прикрывать рот, прятаться. Вспомни мою Настюху. Она в восьмом классе за гнилой базар могла тебе в нос дать. На бокс ходила, берцы таскала. А эта? Чуть что — лапки кверху. И так театрально убежала со сцены. Но недалеко, чтобы ты пошёл её жалеть. Зато про дихотомию она правильно поняла, сообразительная… Я всё… Поехали?