— Я так долго ждал этой встречи. Как и ты, — прошептал он и понял, что вот-вот заплачет. Еще никогда не было так трудно подавлять слезы. Но тем не менее он пытался держать себя в руках и выглядеть, по обыкновению, равнодушно. — Мы оба прошли через все круги ада, искали что-то, чего нет. И теперь мы здесь, совершенно ничего не имея от этих долгих продолжительных поисков. Я виноват перед тобой. И ненавижу себя за то, что оставил одну. Хотя клялся быть рядом, — Эрван опустился на колени перед ней и зарылся лицом в ее ладонь. — Ты не представляешь, как сильно я ждал этого дня. Как мечтал вновь ощутить твой запах, увидеть твою улыбку, глаза, — он провел пальцем по ее вновь вернувшейся на место нижней губе. — Но теперь… Теперь… Я всегда буду рядом. И никуда не уйду. Обещаю. Больше ты не останешься одна. Никогда. Когда ты проснешься, все плохое останется позади.
Неожиданно дверь палаты отворилась и на пороге возник высокий мужчина с гладко выбритой головой, который держал в руке какой-то сверток. Эрван спокойно обернулся и лишь кивнул ему. Тот нарисовал на лице смущенную улыбку и, пройдя в палату, положил сверток на подоконник, но затем направился к молодому человеку, даже не обращая внимания на то, что тот начал злиться из-за его затянувшегося присутствия.
— Я просил не беспокоить меня, — по-змеиному прошипел Джефф, но по глазам этого человека понял, что тот хочет сообщить что-то важное, но не в присутствии Татьяны. — Что случилось? — Эрван с большой неохотой выпрямился и, с грустью поглядывая на рыжеволосую девушку, вышел с лысым мужчиной в коридор. — Я слушаю.
— Сюда заявился ее напарник. Себастьян Моран. Хочет увидеть ее.
— Черт, — выругался тот и скрестил руки на груди. — Не пускайте его. Запретите пускать к ней всякого, кроме меня. Это приказ.
— Как скажешь, — кивнул тот. — Но советую тебе здесь не слишком долго задерживаться. Не стоит привлекать внимание. Этот Себастьян может серьезно подпортить твое алиби.
— Не волнуйся. Я сделаю все, чтобы этот детектив забыл о ней. И не позволю ему приблизиться к ней даже на шаг, — Эрван нажал на ручку двери и собрался вновь вернуться в палату. — Выпроводите его и ничего не говорите. Он не должен ничего узнать.
Морозный воздух был пропитан влагой и солью, он не пах по-зимнему, в нем ощущались нотки чего-то весеннего, даже толика дождливого. Уши заливал шепот воды. Где-то вдали кричали голодные чайки, вот только их крик можно было спутать с гоготом стаи ворон: настолько одичавшими были эти птицы и вряд ли видели сушу в течение длительного времени.
Слабый ветер шевелил ее покрытые инеем волосы, напористо, отчего напоминал огромного хищника, который принюхивался к своей жертве и надеялся, что та больше не придет в себя и не станет сопротивляться. Женщину замучила тошнота, сквозь сон она сдерживала поток рвоты, что закипала где-то в гортани и искала пути выхода из обезвоженного организма. Губы слиплись в страстном поцелуе, затвердели и потрескались. Татьяна зажмурилась и быстро захлопала поседевшими ресницами, попыталась вернуть ясность зрению, но слезная пленка оказалась настолько плотной, что картина мира стала напоминать отражение в запотевшем зеркале. Она ощупала себя замерзшими пальцами, которые разучились что-либо чувствовать своими нервными окончаниями, и поняла, что на ней лишь ночная рубашка и тонкое расстегнутое пальто из нежно-гладкой ткани. Чуточку привстав, она стала осматривать все с нахмуренным лицом, бледным, как снег, витавший в воздухе.
Она находилась в лодке. Просторной, слегка покачивавшейся на черных волнах. Свежая белая краска уже успела слезть с деревянного корпуса, но до сих пор пахла, будто нанесена недавно. Деревянная конструкция болталась посреди большой воды, окруженной кольцом едкого тумана рыжеватого оттенка. Туман извергал непонятные звуки, они походили на шум грозовых туч или вой надвигавшегося урагана. Сгустки испарившейся воды, зависшей в воздухе, имели полную неподвижность и за все это время, что женщина наблюдала за ними, не сдвинулись ни на единый метр, даже под действием ветра.
Татьяна осторожно выглянула за борт и разглядела на лодке яркий логотип в виде красного флага с белой звездой посередине. Под флагом виднелась надпись «Уайт Стар Лайн». Женщина ощутила, что лодка опасно накренилась и поспешила вернуться на место, чтобы случайным образом не оказаться в черной воде за бортом, которая вряд ли была теплой, как свежее топленое молоко. Татьяна посильнее укуталась в свое пальто и поняла, что замерзает. Тело утратило любую чувствительность, осталась лишь боль на поверхности белой кожи и дрожь где-то в районе легких и сердца, напоминавшая вибрацию двигателя автомобиля, что вскоре должен заглохнуть и издать звук в виде громкого чиха.
— Это шлюпка какого-то крупного судна, — прошептала Татьяна. — Только как я здесь оказалась?
«Глупый вопрос, барышня» — ответил внутренний голос.«Когда ты понимала, где находишься и как там оказалась? Мы сошли с ума. И всего вокруг нас попросту нет. Все, что ты видишь, происходит в твоей голове. Большего объяснения нет. И не предвидится».
Крик чаек стал удаляться, постепенно исчезать в густоте тумана, оставляя после себя размазанное эхо. Татьяна пыталась разглядеть силуэты птиц, но мир вокруг нее представлял из себя что-то мертвое в виде каких-то странных образов, что вынырнули из работ Говарда Лавкрафта. Самое удивительное, что подобный пейзаж ее ничуть не пугал, наоборот, она восхищалась им, и ее постепенно прозревающие глаза стали с жадностью глотать детали этой туманной местности.
Шлюпка двигалась вперед благодаря сильному течению. Ее движения были хаотичными, зигзагообразными, но при этом плавными, словно их вырисовывал талантливый художник. Шлюпка покачивалась только из-за резких движений единственного пассажира, вода почти не тревожила конструкцию, отчего могло показаться, что лодка плывет по невесомости.
Через какое-то время Татьяна заметила некий предмет, болтавшийся на поверхности порыжевшей воды. Приглядевшись, она увидела газету, на которой было что-то написано крупным шрифтом, но издалека прочесть что-либо оказалось невозможным. Когда шлюпка приблизилась к газете на комфортное расстояние, Татьяна засунула в воду руку, чтобы выловить заинтересовавший ее предмет. Но едва кожа соприкоснулась с жидкостью, как тут же наступила череда болезненных ощущений, схожих с теми, когда твои пальцы окунаются в кастрюлю с кипящим бульоном. Потянувшись чуть вперед, Татьяне удалось схватить край газеты и притянуть к себе. Делала она это осторожно, чтобы не порвать намокшую бумагу, но из-за того, что вода была непростительно ледяной, — даже кусок льда ощущался раскаленным угольком, — совершать движения пальцами было трудным заданием.
На заглавной странице виднелась надпись крупным шрифтом:
«В водах Атлантики спустя сутки после крушения «Титаника» был вытащен последний выживший пассажир».
Татьяна рассмотрела фотографию под заголовком и увидела на ней крупного телосложения мужчину, на его волосатых руках находилась девочка в пышном платье. Фото было сделано на безымянной набережной на фоне крупного каменного моста. Но Татьяна не узнавала это место, хотя предполагала, что герои снимка стояли в одном из районов Нью-Йорка. Именно туда доставили всех выживших пассажиров затонувшего корабля. По крайней мере, так писали во всех газетах того времени. Вот только образ этой девочки был Татьяне безумно знаком, она готова поклясться, что встречала ее однажды, в этом же образе: изнеможенную, замерзшую, с болезненно серым лицом и покрасневшими глазами. Девочка была в сознании, когда делали этот снимок. И даже продемонстрировала фотографу слабую улыбку. Только Татьяна заметила эту улыбку не сразу, словно изначально этой улыбки там и не было вовсе. Женщина бы сразу заметила подобное выражение лица. Спасенные не умеют улыбаться. И не должны этого делать. Даже под камеру. Но девочка улыбалась. И чем дольше Татьяна всматривалась в этот снимок, тем сильнее понимала, что выжившая малышка становилась все жизнерадостнее, едва не смеялась, будто прошлую ночь она никогда не переживала и не видела, как самое крупное судно того времени уходит на дно вместе со всеми ее близкими.