Свет стих, и болезненные ощущения вмиг прошли. Молодой человек вновь получил возможность открыть глаза, чем он в тот же миг воспользовался. Колыбельная стихла, коридор снова был погружен в темноту, которую разгонял лишь слабый огонек от керосиновой лампы.
Ветер ошпарил ее кожу кусочками затвердевшего снега, поскреб нестриженными ногтями по порозовевшим щекам и подергал за густые ресницы, на которых осталось небольшое количество туши. Татьяна ахнула и быстро заморгала, чтобы вернуть ясную погоду в своем уснувшем сознании. Головокружение перешло в головную боль. Затем очертания мира стали приобретать привычную резкость, но окружение выглядело фальшиво, как на постановочной фотографии. Все воспринималось плоским, нарисованным неумелым художником.
Она находилась в просторной пещере идеальной кубической формы, потолок покрывался толстой коркой многовекового льда. Снег отражал рыжие блики от костра, что потрескивал в нескольких метрах от Татьяны. Ощупав гладкую землю, женщина ощутила под собой толстое махровое одеяло, которое было слегка мокрым и, что не особо удивило, холодным. Но это все же лучше, чем лежать на голом снегу в одной лишь ночной рубашке, под которой не имелось даже нижнего белья. Хапперт приподнялась и осторожно села, головная боль тут же напомнила о себе и едва не придавила женщину к земле.
Около костра сидела мужская фигура в рваном плаще с капюшоном, что полностью покрывал лицо этой личности. Человек мельком взглянул на проснувшуюся женщину и отвернулся, направил все свое внимание на танец огня. Но потом, словно заметив дрожь Татьяны, выпрямился, подошел к ней и накинул ей на плечи свое одеяние, которое стало по-настоящему горячим из-за близкого нахождения с огнем. Женщина бесшумно поблагодарила мужчину и укуталась в плащ, спрятав в нем даже половину лица, чтобы ветер больше не смог царапать ее нежные щеки.
Снаружи пещеры было светло, даже наблюдался солнечный свет, хоть и слабый, льющийся сквозь пленку низко плывших облаков. Татьяне удалось разглядеть ожоги на теле мужчины более подробно. Сейчас они казались не настолько уродливыми, некоторые из них приобрели здоровый цвет кожи. Половина лица этого человека практически не пострадала и выдавала весьма симпатичные черты, миловидные, как у подростка. Заметив на себе пристальный взгляд Татьяны, он отвернулся и будто сжался в плотный комок. Женщина осторожно приблизилась к нему и стала завороженно вглядываться в его образ, осознавая, что она знакома с этим мужчиной, знает его настолько долго, что страшно об этом даже мыслить.
— Джордж? — тихо спросила она и невольно улыбнулась, как-то грустно и даже испуганно, хотя ей казалось, что подобной улыбки не должно существовать в принципе. Но улыбка была, отражала ее не самые приятные и доброжелательные эмоции. — Джордж… — повторила она и попыталась дотронуться до его руки, но тот быстро одернул ладонь и спрятал ее как можно дальше, словно одно лишь прикосновение Татьяны было способно убить его.
Женщина успела заметить его длинные красивые пальцы, выточенные, как у греческой статуи. «Все пальцы на месте». Джордж был лишен двух пальцев на правой руке, причиной стала война, через которую тому пришлось пройти в раннем возрасте. Мужчина практически ничего не рассказывал про это, лишь отшучивался, особенно в те моменты, когда ему приходилось водить по бумаге левой рукой. «Война сделала меня левшой», — шутил он. «Я будто стал другим человеком, иногда хочется взять ручку в правую руку, порой желание оказывается невыносимым, но теперь меня слушается только левая». Но сейчас его рука была полностью здорова, если не считать шрамов от ожогов. Этого просто не могло быть.
— Нет, — застенчиво ответил он на ее вопрос и, будто маленький ребенок, замотал головой. — Я не Джордж.
— Ты его брат, — ахнула женщина и распахнула огромные глаза, показывая обильное удивление. — Два брата-близнеца, проживали в большом особняке вдали от города. Но потом кое-что ужасное произошло с одним из них. Пожар. Мальчик не смог выбраться. И заживо сгорел взаперти. Никто не смог вытащить его оттуда.
— А потом умер и второй, — усмехнулся тот и поводил плечами. — От испанки. По крайней мере, так писали в газетах.
— Инсценировка? Доктор Ломан выдумал смерть единственного сына… Но зачем?
— Ты действительно хочешь об этом узнать? Полагаешь, что находишься здесь из-за этой правды? Нет. Ты здесь по другой причине, более личной. Жизнь Джорджа не соотносится с твоей, вас ничто не должно связывать.
— Из-за него я здесь. Он привел меня сюда. Привел к этой жизни. И я хочу знать, пока есть такая возможность. Почему Чарльз Ломан спрятал своего сына? Что с ним было не так? Инсценировка не могла возникнуть из неоткуда. Должны быть веские причины для такого громкого поступка.
— Джордж косвенно причастен к моей гибели. По его вине я оказался в том охотничьем доме. А он просто сбежал. Хотя был шанс. Маленький, но все же он имелся.
— Вы были детьми…
— Да. Но я умер. И теперь такое же случилось с тобой. Ты зависла между двумя мирами. И винишь его в этом. Разве не так? В этом мы с тобой похожи.
— Ты умер ребенком, но за эти годы вырос. Твоя душа все еще жива… Ты живешь в нем. В его теле.
— Да. И я тоже чувствую реальность, живой мир, людей, с кем мой брат взаимодействовал.
Все, с чем он сталкивался. И от этого было только труднее.
— Ты устроил пожар в общежитии? — внимательно вгляделась в его лицо Татьяна. — Ты заставил его совершить поджог?
— Да. И я не могу назвать причины. Потому что это никому не следует знать. Это то, с чем тебе не следует сталкиваться. Ради твоей же безопасности. Я хочу, чтобы ты забыла об этом человеке, не приближалась к нему. Тебе следует уехать как можно дальше и зажить новой жизнью. Иначе этот мир, этот дрейфующий корабль из твоего прошлого будет настигать тебе каждый раз и утаскивать за собой на дно, и я не смогу снова помочь, вытянуть на поверхность.
— Я не понимаю…
— В твоей жизни есть человек, который действительно ценит тебя. В котором ты нуждаешься. Отдайся ему. Позволь ему сделать тебя счастливой. И Лимб отпустит тебя. Я хочу, чтобы ты продолжала жить. Обычной жизнью. Перестать жить здесь, среди этих ледяных стен, холодного ветра. Это мое заветное желание.
— Слишком поздно останавливаться. Мои часы вот-вот остановятся.
— Часы не вечны, но их можно заново завести. Только хочешь ли ты этого? Решать тебе, Татьяна Хапперт.
Следующие несколько часов Татьяна была вынуждена пробыть в пещере в полном одиночестве. Ее компаньон, чье имя она так и не осмелилась спросить, покинул ее перед заходом солнца, пообещав вернуться как можно скорее. Женщину не интересовало, куда тот направился, даже не пугала мысль, что он мог уйти насовсем. Она лишь кивнула и продолжила сидеть у костра, грея ладони и ступни.
Солнечные лучи порыжели, стали напоминать отголоски огромного пожара где-то за горизонтом. В пещере воцарился полумрак, который с трудом разгонял огонь. Воздух стал более колючим и грыз кончик носа, который стал пунцовым и утратил чувствительность. Женщина вслушивалась в звуки окружающего мира, но ничего, кроме воя ветра, не улавливала. Она хотела подняться, выйти из пещеры и осмотреться. Но одна лишь мысль о том, что ради этого придется расстаться с единственным источником тепла и снова окунуться в объятия холода, отговаривала от данной затеи.
Мужчина вернулся лишь с наступлением темноты. Татьяна заметила, что его серая сорочка была мокрой и прилипала к худощавому телу, отчего можно было рассмотреть ожоги на его торсе в мельчайших подробностях. Теперь эти шрамы не пугали, не вызывали брезгливости. Татьяна стала воспринимать их довольно креативными татуировками. Волосы мужчины не пострадали из-за пожара, но были коротко подстрижены и имели более темный оттенок, чем у Джорджа, чьи локоны имели почти блондинистый цвет. В руках молодого человека имелся какой-то предмет, и он шевелился, вилял огромным хвостом треугольной формы, но его движения становились слабыми и малозаметными. Мужчина положил существо на снег, взял рядом предмет, который оказался ножом, замахнулся и отсек своей добыче голову с первого раза.