— Ты опоздал, — прорычал светловолосый мужчина не своим голосом, слишком низким, словно говорил древний старик. — Ты проиграл.
Джордж вздрогнул и громко застонал, вновь вернув свои узнаваемые черты. И в этом возгласе ощущался ужас и полное отсутствие сил. Майлз убрал руку и рухнул на пол, не в силах даже сидеть, и стал биться в судорогах на полу, сжимая левой рукой почерневшее запястье.
— Джордж, — позвал его Эрван и присел рядом с ним на корточках, осмелившись приблизиться к нему.
— Ты такой слабый, — голос старика вновь вернулся, но теперь в нем прослеживались женские черты. — Твоя душа настолько уязвима. Яд отравил твою кровь. Твоя сердце сгнило, и его пожирают черви. Тебя любят все, но ты не любишь никого. Это погубило тебя. Ты остался один. В этой тьме. Без света, без тепла. Без людей.
Джордж снова закричал и в безумстве уставился на Эрвана, излагая свое непонимание. Его кожу покрывала обильная испарина, волосы прилипли ко лбу и измазались в крови.
— Она солгала тебе, Эрван. Солгала о себе, о своем прошлом. Лимб поглотил ее. Уже поздно спасать. Она обречена. Ты ослеп. Перестал видеть очевидное. Ты беспомощен.
Из руки Джорджа вылетел огромный шар света и, извиваясь в воздухе, направился прямо в Татьяну, скрылся в ее теле. После этого Джордж стих и обмяк на полу, пыхтя, как загнанный пес. Эрван склонился над ним и позвал, но тот ни на что не реагировал, возможно, потерял сознание. Приложив ладонь к его лбу, молодой человек подтвердил свои опасения. Джордж горел, в прямом смысле этого слова. Его правая рука напоминала гнилой кусок мяса и пахла соответствующе. Эрван выдохнул, пытаясь справиться с потрясением и внимательно осмотрел ранение молодого человека. Выглядело все так, словно руку съела гангрена. И ничего хорошего это не предвещало. То, что только что говорило с Эрваном, вышло из этой руки. И теперь находится в другом месте.
Татьяна ощутила боль в области живота. Резкую, будто чьи-то острые клыки вгрызлись в ее мягкую плоть и стали с жадностью отрывать один кусочек за другим. Женщина закричала и схватилась обоими руками за живот, пытаясь понять, что стало причиной неприятных ощущений. Первой мыслью она обвинила во всем съеденную рыбу, но боль была иной. Настолько знакомой, что Татьяна невольно заплакала. «Я снова чувствую это, снова возвращаюсь в тот день, когда это случилось…» Она упала на бок, поджала под себя ноги и громко задышала. Между ног струилось нечто теплое. Женщина знала, что это, какого оттенка. «Красный, цвет крови. Цвет боли». Вальдемар сжал ее плечи и что-то обеспокоенно говорил, но Татьяна его не слышала, она чувствовала лишь боль, маленькое существо, бьющееся в конвульсиях в ее животе.
Ее ночная рубашка пропиталась кровью. Кровь была повсюду. Татьяна продолжала кричать. Но она уже не слышала этого. Ее слух полностью растворился в боли, захлебнулся в крови.
====== Эпилог. ======
Снежная пурга набирала обороты, по-македонски овладевала этим местом, окрашивала столетние каменные плиты в молочный оттенок. Ни единого постороннего звука, только ветер и песнопения танцующих деревьев, которые стояли столь далеко друг от друга, что их ветви не были в силах соприкоснуться, хотя они старательно пытались это совершить. Вдали поблескивали уличные фонари, пылали теплым желтоватым огнем. Им удалось из окружавших их объектов создать изображения из света и тени, что казались гениальными и просились вылиться на полотно.
Место тишины было окутано металлическим забором с острыми, как стрелы лучника, прутьями. Он покачивался, скрипел, так и норовил рухнуть в глубокий сугроб и стереть границу между огромным городом и безлюдным мраком. Лондон не спал, ветер приносил сюда потухшие отголоски людского говора и кричавших автомобилей, но забор практически полностью подавлял любой лишний шум. Фонари вспыхнули, и их сияние коснулось ближайших надгробий, прочитало померкшие имена, забрызганные заледеневшим снегом.
За ограждением возникли три мужские фигуры. Они осторожно, неторопливо, почти на цыпочках добрались до созданных из красного кирпича ворот и проникли на территорию угрюмо молчавшего кладбища, которое заскрипело и заворчало при виде непрошеных гостей. В воздух взметнулась стая ворон и с яростными криками скрылась среди деревьев. Один из мужчин поправил свой длинный плащ приятного бежевого цвета, снял помятую шляпу и громко выдохнул, создав целое облако горячего пара. Воздух был обжигающе холодным, царапал и кусал кожу, как не видавший несколько дней еду хищник. Мужчина грустно опустил глаза и вопросительно поглядел на своих спутников, которые представляли из себя неких простачков с грязной сальной бородкой, что поседела на концах. Они переглянулись, почесали свои опухшие от холода горбатые носы и с ожиданием стали наблюдать за мужчиной в пальто. Тот явно не желал идти дальше, обдумывал, стоило ли вообще сюда приходить, особенно в столь позднее время. Но он сделал первый шаг, довольно широкий, погрузил каблук своего сапога в хрустящий снег, затем прошел еще пару метров и вновь замер.
— Где фонарь? — приказным тоном обратился он к своим спутникам и протянул руку.
Один из них услужливо отдал мужчине в плаще керосиновую лампу, зажженную за долю секунды. Жар от света обжег онемевшие пальцы, но боль была приятной, почти неощутимой. Выставив лампу перед собой, мужчина двинулся вперед, уже без сомнения в каждом движении. Ноги откапывали утонувшую в метели тропу, унося троих мужчин все дальше и дальше от городских огней. Лампа нарисовала впереди силуэты множества склепов, что выстроились в целую шеренгу, прижавшись друг к другу, как испуганные котята. Одиноких могил было гораздо больше, но многие из них исчезли под снегом, оставив в поле зрения лишь самые высокие надгробия. Часть захоронений все же оказалась очищена от сугробов и была украшена цветами и не успевшими потухнуть ритуальными лампадами.
Двое мужчин сжимали в руках лопаты, массивные, почти вдвое больше, чем они сами. Из-за них они покачивались, как пингвины, что выглядело комично, особенно на фоне кладбищенского пейзажа. Мужчина в плаще же шел слишком идеально, почти по-царски, с высоко поднятой головой. Его плащ принял образ орлиных крыльев: взмыл вверх от порывов пронизывающего ветра и не смел опускаться ни на минуту. Этот человек знал, куда нужно идти, его глаза чувствовали, что нужное место уже рядом, едва ли не у самих ног. И чутье этого мужчину не подвело. Керосиновая лампа облила светом скромно стоявшее в стороне ото всех усопших надгробие, которое было чуть меньше остальных, но мраморная плита, так или иначе, поражала своими размерами.
— Себастьян! — позвал один из носатых мужчин и вонзил свою лопату в сугроб. — Долго еще? Ты знаешь, куда следует идти?
— Это здесь, — Себастьян улыбнулся и приблизился к найденной могиле почти вплотную.
Он очистил имя покоящегося здесь человека ладонью и, приблизив брови друг к другу, прочитал: «Эрван Джефф. Родился 14 апреля 1899 года — Умер 20 декабря 1919 года». Глаза скользнули вниз и заметили разбросанные повсюду потухшие лампады, часть из которых разбилась при ударе о твердую землю. Себастьян с печалью понурил голову, вспомнив о том, как он видел свет от этих свечей в последний раз. Тогда они заставили сверкать зрачки Татьяны, влажные от слез. Он на какое-то время закрыл глаза и постарался нарисовать облик девушки в голове более отчетливее. Этот нежный голос, большие, как полная луна, глаза, длинные шелковистые волосы цвета спелой вишни. Она вновь стояла перед ним, виновато взирала на его морщинистое лицо, а пухлые губы пытались выразить некую мысль, но в конце концов их уголки вздернулись кверху и там и остались. Вернувшись в действительность, Себастьян обернулся и увидел своих компаньонов, что уже не были в силах терпеть поцелуи разыгравшейся метели.
— Копайте здесь, — повелел он и отошел чуть в сторону.
Те облегченно вздохнули, потерли ладони друг о друга и вонзили свои лопаты в землю около надгробия. Сначала в воздух полетел снег, ветер пытался вернуть его обратно в могилу, но ритмичные движения копателей оказались проворнее стихи, и через пару минут показалась черная поверхность земли. После этого движения мужчин стали осторожнее. То, что находится ниже, не потерпит того, что чья-то лопата с громким хрустом вонзится в него. Земли было много, и она не имела конца. Кучи почвы забрызгали снежную перину. Себастьян следил за каждым движением копателем, любой взмах лопаты был в зоне его глаз. Если ему казалось, что движения мужчин стали слишком быстрыми или наоборот слишком медленным, он тут же их останавливал. Он безумно боялся повредить то, что лежало на глубине нескольких метров. И его напряженность это лишь подтверждала.