Татьяна продолжала идти, медленно и бесшумно, касаясь рукой надгробий, словно здороваясь с усопшими, будто знала их целую вечность. Эти неизвестные личности, спавшие глубоко под землей, стали для нее чем-то родным, чем-то особенным. Ей казалось, что они понимают ее как никто другой, знают все мысли и душевные переживания, перенимая всю боль девушки на себя.
Она понимала, что медленно сливается с этим миром, становится чем-то прозрачным и неподвижным. Она медленно шла вперед… А сухая мертвая трава ласково связывала хрупкие ступни, пытаясь забрать Татьяну туда, где все самое плохое исчезнет из души и вернется спокойствие… Уже навсегда.
Узкую улочку засыпали маленькие заброшенные домики, построенные в викторианском стиле. Миниатюрность делала их похожими на кукольные домики, которые были брошены повзрослевшими девочками на произвол судьбы. Яркая дорогостоящая краска уже не могла справиться с чрезмерной сыростью и ветром-рубанком, любящим стругать стены с таким усердием, что дом стремительно терял идеально ровную и изящную форму, становясь похожим на непонятную деревянную гору. Стекол в домах практически не было, а если и присутствовали, то готовы были вот-вот выпрыгнуть из своих рам, со звоном удариться о дорогу. Пышные деревья успели за пару дней сбросить золотистую шевелюру, облысев и став похожими на сгорбившихся тощих людей с обилием конечностей. Листья теперь устилали все, до чего их успел донести работящий ветер, создавший в округе грязновато-рыжий ковер, сгнивший от чрезмерного количества влаги, пропитавшей местный воздух.
Небо измазано сажей, его мрачные оттенки больно резали глаза, после чего создавалось ощущение, будто ты немного ослеп от отсутствия солнечного света. Располневшие дождевые облака низко кружили над землей, словно голодные коршуны, искавшие новую добычу для своих детишек – острых капель. Они висели настолько низко, что было ложное представление об их достижимости, будто их можно легко тронуть рукой и ощутить этот сырой осенний холод, пронзивший тело до самых костей. Облака опускались все ниже и ниже, насытив морозный воздух влагой, постепенно переходя в густой непроглядный туман, скрывший уродливые образы заброшенных домишек, которым было, видимо, стыдно показываться случайным гостям на глаза. Туман стал их преданным другом и спрятал эти сооружения от людского любопытства.
Ричард, мертвой хваткой сжимая холодный пистолет в руке, шел вперед по дороге, щурясь от густого тумана, который будто загорелся от неизвестного яркого источника света, но постепенно этот свет угасал, и видеть стало немного легче. Он не знал, куда идет, все вокруг будто тщательно подтерли хорошим ластиком и не оставили ни одной детали, кроме гнетущего серого тумана, заполнявшего легкие жидкостью при каждом вдохе. Волосы моментально стали сырыми и надежно прилипли ко лбу, не желая сдвигаться с места даже при помощи всемогущего дождя, они будто чего-то боялись и вцепились в кожный покров своего хозяина.
Руки до сих пор чувствовали выстрел, брызнувшую в сторону Ричи кровь, ее тепло, запах… В ушах раздавался мощный хлопок, от которого юноша каждый раз вздрагивал, словно слышит подобное впервые. Огнестрельное оружие намертво прилипло к руке и вряд ли сможет обрести свободу, не сейчас. Ричи вспоминал движение своего указательного пальца, нажавшего на курок, тот двигался так плавно и медленно, что можно было восхититься его мастерству, немного усилия, и мир вокруг утонул в мощном хлопке, еще долго гулявшем в виде неутихающего эха. Это маленькое движение пальцем сделало невозможное — оно отняло человеческую жизнь, буквально за считанные секунды… без каких-либо усилий. Нужно лишь навести на цель и нажать на курок… Все… Больше ничего. Грань между жизнью и смертью оказалась невероятно тонка, ее можно уничтожить одним лишь маленьким движением, за одну лишь секунду. И после этого ты не чувствуешь ничего: ни усталости, ни страха, ни какого-то душевного умиротворения, лишь пустоту, мертвую и бескрайнюю, отравлявшую тело, словно сильнодействующий яд. Пистолет убивает не только того, в кого стреляли, но и стрелявшего, но только первый умирает моментально, второй же медленно и мучительно. Ричи чувствовал это остро, будто выстрел был совершен пару минут назад.
Туман вокруг все сгущался, и вскоре не было видно ничего дальше вытянутой руки, все утонуло в сырой сероватой пустоте и не желало возвращаться. Юноша продолжал медленно брести, обреченно смотря себе под ноги, так как это было единственное место, где еще можно было что-то увидеть — маленький клочок земли, разбитой дороги, хрустевшей под ногами, как хлопья.
— Глупец! — хруст дороги был прерван чьим-то приятным мужским голосом, раздавшимся где-то под ухом. Он был таким громким и таким близким, что Ричард от неожиданности стал оглядываться по сторонам, пытаясь увидеть незнакомца, осмелившегося произнести эти слова. — Глупый маленький ребенок! Лжец!
Ричард остановился посреди этой пустоты и лихорадочно оглядывался, надеясь отыскать в густом тумане чужой силуэт, но он был здесь совершенно один, голос словно был бестелесным, витал где-то в воздухе, словно далекое эхо. Но туман создал ложное представлении об одиночестве. Постепенно из него вышла высокая мужская фигура, облаченная в старую военную форму, успевшую стать лохмотьями, которые не спасет ни одна прачка. На обладателя этой одежды словно напал огромный зверь ростом с человека и пытался содрать со своей жертвы единственный источник тепла, но так и не смог, о чем говорили свежие пятна крови. Но чем ближе подходил к Ричарду этот незнакомец, тем больше открывалось деталей. Вскоре на свет божий появилась его кожа, покрытая ожогами, такими большими и уродливыми, что Ричард с трудом мог смотреть на них и сдерживать отвращение.
— Ты думаешь, что сможешь остановить все это? — незнакомец встал в паре метрах от Ричи и злобно посмотрел на него, как на провинившегося в чем-то очень серьезном. — Ты никогда не мог держать ситуацию под контролем, никогда. Ты слишком наивен! Слишком большого мнения о себе.
— Кто ты такой? — юноша с дрожью спрятал пистолет за спиной, но не выпускал из руки, продолжая держать оружие наготове.
— Не притворяйся, что не в курсе, кто я такой. Ты прошел слишком много, чтобы все забыть.
— Я не знаю, о чем ты говоришь.
— Лжешь.