— Как ты себя чувствуешь? — безэмоциональным голосом поинтересовался Петр и скинул нарезанные овощи в большую глубокую тарелку с помощью лезвия ножа. — В холодильнике я особых изысков не нашел, но попытался приготовить обед из того, что имелось. Если что, портсигар лежит в твоей комнате, ты забыла его на столе. Не знал, что ты все еще пользуешься этим странным подарком твоего Эрвана.
— Ты впервые заговорил о нем.
— Вряд ли тебя смущает его имя. Ведь из-за него ты и начала свою блестящую карьеру детектива, хотя получала образование по совсем другой специальности. Твоя мать меня бы заживо засунула в печь, если бы узнала, что я разрешил тебе бегать за всякими отбросами общества. Она ведь хотела, чтобы ты была журналистом. Я полюбил тебя, как умную и начитанную девушку. Но ты загубила свой талант ради бестолкового мальчишки. Я думал, тебе было дело, кто тебя трахает.
— Ты хочешь об этом говорить?
— Да, — резко повернулся он и брезгливо отбросил нож в сторону, но сделал это так осторожно, что в его виде невозможно было увидеть что-то угрожающее. — Я был в шоке, когда увидел тебя в таком состоянии. Ты играешь с огнем.
— Хм, за все восемь лет нашего брака ты впервые проявляешь свою заботу. Спасибо, — с полным безразличием произнесла та и хотела направиться в свою комнату, но Петр осторожно схватил рукой, испачканной соком овощей, ее запястье и с беспокойством взглянул в глаза жены.
— Потому что считал, что тебе этого не нужно. Но сейчас вижу, в какую яму ты себя загоняешь. Ты давно перестала быть самой собой.
— А ты перестал быть моим мужем. Я не видела тебя месяцами. И уже воспринимаю чужим. Моя жизнь больше не соприкасается с твоей.
— А Эрвану, этому сопляку… Ему есть до тебя дело? Зачем ты его ищешь? Если он не дает о себе знать, то ты ему не нужна.
— Ты ошибаешься. Ты просто многого не знаешь.
— А я и не хочу знать. Я просто пытался сделать тебя счастливой, независимой. У тебя было все. И деньги, и дом… Но ты выбрала просто мальчика с улицы, ради которого раздвинула свои ноги. Я никогда не винил тебя в этом и не буду. Потому что люблю. И готов простить все плохое. Просто хочу, чтобы ты перестала гоняться за призраками, — мужчина коснулся ладонью ее щеки и надеялся поцеловать жену в губы, но получил от девушки сопротивление. Татьяна остановила Петра рукой и пошла в сторону спальни.
— Извини. Но мы уже мысленно разведены. Наш брак остался только на бумаге. Меня нельзя сделать счастливой с помощью денег, я нуждалась только в твоем присутствии. Но ты выбрал работу. И вряд ли от нее откажешься.
— Я люблю тебя. Ты должна это знать. И мне все равно, каким я существую в твоем сознании.
— Это просто слова, Петр. Я тебя не люблю. Ты мог и не приезжать ко мне. Продолжил бы и дальше кататься по Китаю, рассматривать местных красоток. Ты чувствуешь ко мне не любовь, а обычное мужское влечение. Это другое. Я рада, что сказала тебе правду… А теперь извини, я должна вернуться к работе. Мне сейчас не до выяснения отношения. О разводе поговорим потом.
В зале судебного заседания собралось достаточно много народу, чтобы это крупное и светлое помещение с приятным малахитовым цветом стен превратилось в тесную и душную комнатушку, наполненную ароматом человеческого пота и крупицами пыли. Каждый вошедший наверняка в первые минуты почувствует сильное удушье от нехватки кислорода. Но быстро привыкнет к подобной обстановке, так как моментально проявит интерес к процессу судебного разбирательства и напрочь забудет обо всей своей физиологии, именно это объясняло тот факт, что еще ни один из присутствующих не покинул зал суда ни на минуту.
Люди что-то оживленно обсуждали, постоянно тыкали в сторону двери пальцем, словно указывали, что за ней находится личность, из-за которой все сегодня и собрались в такой тесной официальной обстановке. Если выглянуть в окно, то можно увидеть, как полицейские пытаются остановить великое нашествие прессы, надеявшейся одной живой массой проникнуть в здание, чтобы во всей красе запечатлеть самый громкий судебный процесс за последние несколько лет.
— Что творится, — недовольно покачала старушка головой, смотря в покрытое разводами окно, за которым открывался вид на противостояние прессы и представителей правопорядка. — Кажется, фотографы и журналисты готовы растерзать эту бедняжку на части, едва ту привезут сюда. Поверить не могу, что такая хрупкая на вид женщина могла совершить подобное.
— Те, кто занимался расследованием, очень боятся пускать сюда представителей массовой информации. Эти ребята с фотоаппаратами и блокнотом под пазухой могут еще до начала заседания раздуть из мухи слона. С ними опасно иметь дело. Но я думаю, что кто-то из них все же сможет пробраться сюда, — ответил ей полноватый мужчина с пышными усами, выглядывавший своей кругленькой поросячьей мордочкой из-под чьего-то женского плеча.
— Да куда он проберется?! Здесь уже дышать трудно от скопившегося народа. А мне врач запретил долгое время находиться в душных помещениях, — недовольно развела руками пожилая женщина, чуть не ударив ими рядом стоявших личностей, которые с явным недовольством пытались отойти от нее на пару шагов.
— Так зачем же вы пришли сюда?
— Хочу взглянуть этой бедняге в глаза, увидеть ужас на ее лице. Хоть мне и жалко подсудимую, но убиение нельзя простить и не наказать.
Внезапно зал взорвался недовольными криками. Старушка начала подпрыгивать на месте, чтобы понять, из-за чего толпа начала так бурно на что-то реагировать. Оказалось, что сюда под большим сопровождением полицейских привели ту самую убийцу, которая медленно шла вперед, устало опустив голову вниз.
— Убийца! Ведьма! — кричали люди, перекрикивая друг друга, но полицейские стали злобно свистеть в свои серебряные свистки, тем самым успокаивая собравшихся. Конечно, всех угомонить не получилось, но большинство замолкли и с открытым ртом принялись изучать подсудимую, которую усадили на стул рядом с адвокатом.
— Бедняга, — снова выглянула мордочка пышноусого мужчины и с сочувствием взглянула на пожилого адвоката, который был столь немощен, что с большим трудом смог нацепить на крючковатый нос очки. — Вряд ли он сможет хоть что-то сделать для этой твари. Да и смысл ее защищать? Она уже созналась во всем.
Непонятно откуда возникла фигура судьи, облаченная в черную мантию. Это был пузатый высокорослый мужчина, шедший походкой раненого в ногу медведя. Его лицо украшали кудрявые брови, наполовину скрывавшие глаза, и были такого черного цвета, будто их подкрасили каменным углем. Почесав свою гладко выбритую голову, а после и небольшую щетину, судья неохотно плюхнулся в свое кресло, как на царский трон, и с высокомерием оглядел присутствующих, пропустив глазами только подсудимую, словно ее здесь и не было. По традиции постучав молоточком и призвав всех к тишине, мужчина открыл папку, все это время сжатую в его толстых потливых пальцах, и зачитал обвинение.
— Анна Стрингини обвиняется в жестоких убийствах двадцати человек, совершенных в Психиатрической лечебнице имени Ломана, где она работала почти восемь лет. Подсудимая, вы согласны с предъявленными обвинениями?
— Да, — послышался спокойный голос подсудимой, словно ее вся эта ситуация ничуть не пугала.
— Хорошо.
— Господин судья. Я хочу, чтобы весь этот судебный процесс завершился как можно скорее. Я не нуждаюсь в показаниях свидетелей и в защите адвоката, предложенного мне государством. Считаю, что это отнимет у всех нас лишнее время. Я дала признание и готова получить за это соответствующее наказание.