Руки хочется вытереть, на них в липкой слизи что-то так и шевелится. Наклоняюсь к траве у ног, и повернув голову спрашиваю парня-кривича.
— Что это? И почему воняет?
— Голова, — говорит он просто и добавляет.
— Так висит уж с середины лета, испортилась.
— Кто испортился? — совсем не понимаю, что он говорит.
— Голова, — он повторяет тихо.
— Чья, — язык кривичей, меня точно сведёт с ума.
— Её, — он показывает вниз, на то что лежит на траве.
Я глубоко вздыхаю, и в этот миг Кнут разжигает тонкий факелок. Потом направляет его вниз к траве, и вглядываемся, силясь понять, что перед нами.
— Это её голова, — раздается за нашими спинами, мы и забыли о парне.
— Чья? — это уже Кнут.
Остальные молчат и смотрят вниз. Я тоже смотрю, но уже не сомневаюсь, это человечья голова.
— Ну, светловолосой, вы про неё спрашивали.
Я выпрямляюсь и смотрю в свете от факела на кривича, смотрю и тяну к нему руки, которые так и не обтёр об траву, как хотел.
— Конунг погоди, нужно всё разузнать, — заговорил один из моих людей, слегка отстраняя от меня парня.
— Говори, если хочешь жить, — это уже он кривичу.
— Так я и так горю, — было видно его вновь трясёт от страха.
— Это чья голова?
— Ну. светловолосой, имени я не знаю. Говорили она предатель и люди наши из-за неё погибли. В середине лета, князь велел её на кол.
Он замолчал, мы тоже все молчали. Я в этот миг ни о чем не думал, просто смотрел вверх. Там в темном небе горели звёзды, яркими огоньками. Я смотрел на них долго, очень долго.
И вдруг одна из них, сорвалась с небосклона и медленно полетела вниз к земле.
Не долетела, погасла…
Я вновь опустил голову вниз, посмотрел на голову, что лежала в траве.
— Ты видел девицу живой? — это Кнут кривичу.
— Да, светловолосая, тощая.
— А как казнили её?
— Как? Так голову отрубили, а потом на кол воткнули, — кривич.
— Вы совсем звери… Она ж девчонка совсем была…
Кнута схватил кривича за грудки и взялся трясти.
Тот, что-то мямлил, но я уже не слышал, и не слушал. Я не отрываясь смотрел на голову, потом повернувшись к своим людям.
— Хальс, принеси кусок холста из моей седельной сумки, и побыстрее.
Тот срывается и бежит в сторону лагеря, где остались наши кони.
— Ты сам видел её казнь? — повернулся к парню.
— Нет, — быстро отвечает и продолжает.
— Меня не было в то время в Плескове.
Я так и не могу осознать, принять. Разве можно осознать смерть, и принять её невозможно. Хочется кричать, а скорее выть. А скорее ничего не хочется, уже ничего не хочется…
Вернулся Хальс, одним движением раскинул на траве холст. Я вновь посмотрел на голову и наклонился, чтобы поднять её с земли. Взялся и приподнял вверх, к факелу, который так и держал Кнут.
В руках я держал голову, явно женскую. С она была небольшой и с неё вместе с кусками кожи, свисали волосы, светлые и длинные.
— Конунг, это же не Яся? — где-то сбоку голос Кнута.
Я не смотрю на него, только на голову в моих руках, повернув её смотрю на пустые глазницы. Глаз, что были небесно-голубые, больше нет. Это птицы, или время…
Мне хочется упасть на колени и выть, как зверь…
Долго не могу пошевелиться, кто-то подходит и встает рядом, произносит:
— Сверр, положи на холстину,,
— Положи…
Опускаю, и вновь замираю. Нет сил, отказаться даже на миг, от моей девочки.
— Яся, моя Ясечка… — это Кнут.
Её имя, вызывает во мне стон, я сцепляю зубы, чтобы не закричать.
Опускаю голову на холст и заворачиваю в полотно. Тут же поднимаю и прижимаю, к своей груди и направляюсь к месту привала. Я уже ничего не слышу и не понимаю, идут ли люди за мной, иль не идут, для меня ничего не значит.
Дальше ничего не помню, очнулся сидя у костра, рядом сидели мои воины, а я так в руках и держал завернутую в холст голову. Люди вокруг молчали, Кнут, лежал рядом накрытый шкурой и спал.
Заметив, что я очнулся, Хальс заговорил:
— Он наплакался и уснул, — это он про Кнута.
— Охрану выставил Сверр, ты ложись, тебе уснуть надо.
Я молчал, разве сейчас мне до охраны, до сна.
Хальс не оставлял меня в покое, он встал и подошёл.
— Дай мне, я подержу, а ты вымой руки.
Я молчал, не понимая, как я могу отдать. Я не мог.
Тогда он потормошил меня по плечу, и я поднял на него глаза. Он потянул меня вверх, заставляя встать. Послушно встал, тогда он потянул из рук… Мою Ясину… Я не мог отдать…