- Да,- ответила я, в логике графу нельзя было отказать.
- Это первая причина, вторая же причина - это то, что я чувствую себя виноватым в том, что с вами приключилось. Простите, не досмотрел. Если бы я не бросился искать "перса", то вы бы уже спокойно плыли в Россию и не находились целую неделю во власти Махмуда Недима, что порочит вашу честь.- в этом месте он сглотнул слюну.- А так как я человек чести, то предлагаю вам своё имя. Вы меня понимаете?
- Да, - повторила я, здесь тоже всё было логично.
- И наконец, вы мне нравитесь, Анна, в вас есть огонь и вы не глупы, слегка экзальтированны по-молодости, но не глупы. Вы честны и прямолинейны, а это не всегда можно встретить в наше время, особенно в женщинах, - произнёс он и замолчал, давая мне время подумать над сказанным.
- Хорошо, раз вам не важно женится на девушке, которая вас не любит, я согласна. Но с одним условием,- ответила я, вставая с кресла.
- Что вы хотите? - спросил он с интересом.
- Вы мне расскажете, что произошло со мной в ночь, когда вы меня вытащили из дворца наместника,- твёрдо произнесла я своё условие.
Впервые я увидела замешательство в холодных глазах графа.
- Хорошо, даю вам слово, что после нашей первой брачной ночи я вам всё расскажу,- ответил он.
- Я вам верю. - сказала я и в этот момент до меня дошло, что он имел в виду, говоря про брачную ночь.
- Тогда не будем терять зря время и я сейчас же пойду договорюсь со священником,- сказал он, поднялся со стула и, поцеловав мою руку, удалился.
"Как я смогу с ним лечь в одну постель?"- пронеслось в голове, хотя логика в его предложении была железная. - "За все мои глупые поступки я должна заплатить собой. Всё честно."
Глубоко вздохнув, я пошла искать Василису. Надо же узнать, что меня ждёт в первую брачную ночь?
***
Владимир.
Наконец мне удалось поговорить с Анной и объяснить моё желание жениться на ней, хотя я не был с ней честен. А как объяснить наивной девушке, что тот, которого она любила и боготворила, просто использовал её для достижения своих целей! Как рассказать, что я лишил её невинности, когда она металась в наркотическом угаре от шпанской мушки (сильнейшeго афродизиакa), лошадиную дозу которой дал ей герой её мечтаний, оказавшийся самым последним уродом.
Он не захотел ждать её добровольного согласия, поэтому решил опоить её, совершенно не думая, как она это перенесёт. А она была совсем плоха. Сердце стучало так, что становилось страшно, что остановится, да и сама горела, как в лихорадке. Она просто умирала от желания разрядки, она не выдержала бы.
Сначала я не понял, что с ней, потому что видел её в кровати больную последние два дня, пока следил за домом и разрабатывал план её освобождения. Но перед самой операцией она разгуливала по комнате в турецком зелёном платье, вполне здоровая. Только после того, как мы погрузили её на корабль и уложили в постель, она начала извиваться, как змея. Я погладил её по щеке, и она выгнулась навстречу моей руке. Ей нужен был такт прикосновения. Тогда я и Ворон всё поняли. Только один наркотик вызывал такую потребность и если не сбить накал, то последствия этого сильнейшего афродизиака, как часто бывало, могло привести к трагическим последствиям: апоплексии, воспалению мозга и легких.
Я перепробовал всё: холодную воду в бочке, валериану с пустырником, но ничего не помогало. Тогда Ворон и посоветовал мне её собой лечить. Вспомнив, как я это делал, почувствовал укол совести.
Я чувствовал свою вину, косвенную, но всё же вину, потому что сам не сдержался и лишил её девственности. Не думал я, что после недели с Иcмаилом в одном доме, она оставалась невинной. Что-то её сдерживало от опрометчивого поступка, стать его любовницей. Вот он и постарался ускорить процесс, да только помешали мы ему.
Я мог бы одними ласками довести её до облегчения, но видя её такую горячую, такую возбуждённую, такую раскрытую и жаждущую меня, что видно мозг двинулся. Мне показалось, что она сама меня хотела, а не под действием афродизиака. Когда понял, что сделал, поздно было.
- Простишь ли ты меня, любовь моя, когда-нибудь за то, что сделал. Не хотел, но сделал и вина моя такая же, как и его. Я же любви твоей хочу, а не только тела. Чтоб сама такую страсть ко мне имела, а не так. Боже зачем же! – проклинал я потом себя за слабость.
Именно тогда я твёрдо решил жениться на ней. Только вот как открыть ей тайну, как Анна стала моей. Oна ничего не помнила. Если бы не Максим, старый пень, она не задавала бы вопросов про ту ночь.