Василиса пыталась оправдать его, как и покойный Максим, но я не слышала их доводы и не хотела их слушать.
Глава 44.
Владимир.
Вот уже два месяца я путешествовал по Болгарии. У меня сложилось двоякое чувство о болгарах, потому что само население, особенно на севере и портовых городах, вовсе не было настроено в пользу повстанцев, которых мы поддерживали. Режим управления здесь не отличался особой жестокостью и чорбаджии (зажиточные крестьяне) не желали подвергать риску свою жизнь и имущество. Все проблемы решались с помощью взяток, и их совсем не волновало, что где-то уничтожают их братьев и попирают их веру.
В то время как на юге и западе страны произвол турецких военных властей был невыносим. У крестьян забирали почти весь урожай и скот, обрекая их тем самым на голодную смерть. Отнимали сыновей, чтобы сделать из них янычар, насиловали жён и дочерей. Поэтому именно там вспыхивали спонтанные восстания, которые подавлялись в традиционной для турецкой администрации манере: все христианское население, вне зависимости от того, принимало ли оно участие в восстании или нет, становилось ответственным за его начало.
То, что я увидел там и что наполнило меня ужасом, не было связано напрямую с общим направлением политики правительства — это была тирания вооруженного турецкого меньшинства, особенно башибузуков. Эти подонки, набранные из местных турок, черкесов и, самое невероятно, из таких же славян, с особой жестокостью издевались над безоружным и беспомощным населением. Я за всю мою жизнь не видел столько насилия, как в эту поездку.
Я понимал, что люди запуганы до такой степени, что не смогут самостоятельно подняться и освободиться от турецкого ига. Я должен был ехать в Бухарест на собрание Болгарского центрального благотворительного общества, чтобы там предоставить мой доклад о положении дел, поэтому пошёл за разрешением на выезд к мюдюрину. Это была всего лишь формальность, которая, как всегда, закончилась бы приглашением на обед или ужин, потому что среди детей любого мюдюрина была одна незамужняя дочь, которую нужно было пристроить, а молодой успешный турецкий негоциант был прекрасной партией.
Ясим, который исполнял роль моего слуги, остался снаружи, где были ещё два чьиx-то слуги, а я уверенно прошёл в приёмную. Только я хотел открыть дверь в кабинет начальника, как на меня налетела какая-то турчанка в фередже. Она взвизгнула от неожиданности, и я отступил, давая ей пройти. Она уставилась на меня, как и её служанка. Потом произнесла извинения и выбежала на улицу. Её голос напомнил мне о моей жене. Впервые за эти два месяца я подумал о ней, и сердце защемило.
Всё это время я не получал никаких вестей от отца, и понятия не имел, как она там. Вдруг непонятное чувство тревоги зародилось внутри. Я посмотрел в окно и увидел, как турчанка со своей служанкой и теми двумя слугами, что стояли снаружи, пошла в сторону базара. "Нет! Она не может быть Анной! Моя жена в Петербурге. Я сам видел, как корабль вышел из бухты Константинополя без каких-либо осложнений." - подумал я и вошёл в кабинет к мюдюрину.
Я представился, объяснил, что мне нужно, а он, как и ожидалось, пригласил меня на ужин. Отказаться я не мог, это вызвало бы подозрение, поэтому согласился и спросил о турчанке, которая была на уединенции передо мной.
- Ох! Это очень печальная история. Эта бедная женщина чудом спаслась от преступного разгула этих собак. Они убили её мужа, разграбили и спалили всю усадьбу. Теперь она хочет поехать к родственникам в Италию. Просила разрешение на выезд на корабле, - сказал он.
- Уж не на том ли, на котором прибыл я. Если так, то бедняжка будет страдать ещё больше. - воскликнул наигранно я.
- Нет, что вы, она поплывёт на английском судне "Заря Востока", - ответил он улыбаясь.
- Да! Надо признать, что английские корабли намного удобнее наших. - засмеялся я.
Мы ещё какое-то время поговорили о превосходстве английской промышленности и что Турции следовало бы у них поучиться. Наконец, я смог отделаться от него и вышел.