– Эй, Лебеард! – крикнул он ему вдогонку. – Ответь мне на вопрос. Он мучает меня не меньше, чем эти проклятые скалы. Где дети леса научились прыгать по горам, подобно горным баранам?.. Молчишь? Я так и думал, что это секрет.
– Да, это большой секрет, Рэгогэр, такой большой, что он вместил бы в себя все горы, которые ты можешь охватить своим взором.
– Скажи-ка мне лучше без хитростей: секрет в спине, руках и ногах или в волшебном слове?
Прошептав какое-то слово, Лебеард ответил:
– Так и быть, это скажу: в волшебном слове.
– Знать бы мне хоть одно волшебное слово.
– Помолчим?!
– Это просьба или волшебное слово?
– Это закон следопытов.
Вдруг позади себя Лебеард услышал истошный крик. Он обернулся: Рэгогэра на тропе не было – только его крик. Крик не удалялся. Лебеард понял, что Рэгогэр успел ухватиться за что-то. Он подбежал на крик и посмотрел вниз: Рэгогэр висел над пропастью, держась руками за небольшой выступ.
– Рэгогэр, я здесь! Не кричи! Успокойся!
Рэгогэр замолчал.
– Теперь слушай! Постарайся найти ногой выступ или углубление и обопрись на него.
– Нет! Не нашёл!
Лебеард понимал, что такой вес не смогут долго держать даже сильные руки Рэгогэра.
– Тогда не шевелись, не трать силы. И молчи!
– Я не смогу долго молчать, так что поспеши с волшебным словом.
Лебеард достал из походной сумки молоток и верёвку, один конец которой имел два коротких ответвления разной длины. К каждому из них, как и к связывавшему их узлу, был прикреплён металлический штырь. Лебеард ловко забил все три штыря в скалу.
– Рэгогэр, сейчас я брошу тебе верёвку. Не пытайся поймать её сразу. Пусть повиснет. Понял?
– Быстрее!
– Теперь хватай верёвку, сначала одной рукой, потом другой. Молодец! Поднимайся!
Лебеард не ожидал, что Рэгогэр взберётся так быстро.
– С такой силой в руках ты мог висеть ещё долго.
– Не мог. Ты приказал мне молчать, а молчать долго, когда есть с кем говорить, для меня то же, что голодать подле обильного стола. Ну и какое волшебное слово помогло тебе вытащить из пропасти такого здоровяка как я?
– Твоё молчание.
Рэгогэр качал головой, разглядывая и исследуя верёвку на ощупь.
– Сильная у тебя верёвка, друг. Никогда не видел таких… Нет, кажется, знаю: тетива ваших луков из того же сырья, – Рэгогэр, хитро прищурившись, посмотрел на Лебеарда. – Сильная верёвка… А лёгкая-то какая! Спасибо тебе, Лебеард, и тому спасибо, кто верёвку эту свил. Забирай её. Пойдём.
– Ну что, пойдёшь впереди?
– Как шли, так и пойдём. Только чуть медленнее.
– Хорошо, Рэгогэр.
Дальше они шли молча, шаг за шагом стряхивая с себя налёт какого-то неприятного чувства, жаждавшего оправдания, но не искавшего его… Пропасть снова ждала. Она жила ожиданием…
«Фрэстрэфэргурн будет ждать тебя. В его глаза ты посмотришь перед тем, как примешь смерть». Фэдэф каждый день вспоминал эти слова. И перед каждой охотой, остановившись у подножия Кадухара на том самом месте, где он услышал их, он оповещал того, кому принадлежало это странное имя, о своём приходе. И на этот раз он прокричал в сторону скал:
– Фрэстрэфэргурн! Это я, Фэдэф! Я снова здесь! Я пришёл, чтобы убивать горбатых тварей! Я знаю: в них – твоя воля! Я пришёл за тобой!
Не дождавшись ответа, Фэдэф отправился в горы. Эта охота была особенной для него. Он был заряжен на неё больше, чем обычно. Лелеан он ничего не сказал о своём видении, о том, что к нему приходил брат.
– Фэдэф, – сказал он, как только появился перед ним, – ты покончишь со злом! Обещай!
– Савас, я клянусь тебе, что…
– Нет! Нет! Нет!
Стена тьмы встала между ними. Фэдэф очнулся. Потом снова закрыл глаза в надежде увидеть Саваса. Через несколько мгновений Савас вновь предстал перед ним.
– Фэдэф, ты покончишь со злом! Обещай! – голос его был напряжённым, и каждый из этих звуков будто переполняла жажда что-то преодолеть.
– Брат, я сделаю всё, чтобы…
– Нет! Нет! Нет!
Тьма не позволила продлить эту встречу. Фэдэф открыл глаза и тихо, но уверенно прошептал то, что не успел досказать брату:
– Клянусь, что я сделаю всё, чтобы на земле, по которой мы, живые, ходим и в которой покоятся останки мёртвых, чтобы на нашей с тобой земле не осталось ни одной горбатой твари.
Фэдэф не размышлял долго об этом видении: оно было ясным, без загадок и знаков, оно касалось только его.