Одна лишь дума тревожила сейчас властелина: «Огузы, огузы, огузы!» — стучала кровь в висках. Эта опасность висела над головой владыки, как снег в горах над путником. Казалось, пошевелись неосторожно, и лава обвалится, сорвется с кручи.
Санджар метнул острый и холодный взгляд по тронному залу. Здесь не было никого и, казалось, можно было довериться самому себе, спокойно порассуждать, соединить тревожные мысли об огузах и государстве. Султан Санджар по тем, казалось бы, незаметным случайным отдачам замечал, как день ото дня в руках его слабеет узда управления великим государством. Пока он не мог уловить главного, не мог сам себе признаться в неустойке, но тяжелые мрачные думы о великом султане все чаще посещали Санджара и ввергали в уныние и страх. Уже не было того большого сельджукидского государства, которое он получил в наследство от своего славного отца Мелик-шаха. Не было в руках и той всепобеждающей армии, которой руководил дед Тогрул-бек. Разве мог бы сейчас Санджар мечтать о походе на Константинополь, который когда-то лежал у копыт прославленного Алп-Арслана! Но прочь отгонял от себя эти мысли Санджар. Он не хотел и слышать о приближающейся слабости или разладе в государстве. Победа над Самаркандом показала, что он еще может держать в руках своих подчиненных. И не этим бедным родственникам — огузам, вставать на его пути.
— Эй, кто там? — позвал Санджар.
Из-за шелковой драпировки появились два телохранителя.
— Главного визиря!
Не прошло и минуты, как приказ был выполнен. Главный советник поднялся к трону, поцеловал пол у ног султана и приподнялся, согнув спину и преклонив голову. А султан Санджар как будто только проснулся, на рябом лице вспыхнул черный огонь глаз.
— Мне хотелось рассказать одну историю о нашем отце, — султан отпил из кубка вина и остатки подал визирю. — Однажды он ехал с Низам аль-Мульком на охоту. В одном из ущелий повелитель спросил своего наставника: чего бы тот в ту минуту хотел съесть?… И Низам аль-Мульк ответил: «Я с удовольствием бы проглотил яйцо всмятку, мой повелитель!» И вот три года спустя они снова проезжали по этому ущелью, и Мелик-шах опять спросил Низам ал-Мулька: «А с чем бы, мой визирь, ты хотел проглотить эти яйца?» «С солью», — ответил Низам аль-Мульк.
— О, если мои слова не оскорбят ответом ваш слух, величайший, — подхватил визирь, — я только добавлю к словам великого визиря: соль… нынешнего времени — острые клинки твоих воинов, которые сотрут с лица земли презренных огузов, происхождение которых не определят сто и один звездочет.
Из соседнего зала мягкой и плавной волной донеслись звуки лютни. Санджар прошелся по ковру и гордо замер у окна.
— Ты близок к истине, почтенный. Всякого, кто посмеет посягнуть на мою власть, я повешу вниз головой, за ребро, как ободранного барана. Памятью моих отцов я заткну глотку каждому, кто посмеет путать мои планы. Прикажи заготовить фирманы в Серахс и Балх. Пусть сушат мясо, готовят муку и ячмень… Скоро мы удостоим вниманием правителей этих благодатных оазисов. Клянусь аллахом, все негодяи, думающие нарушить цельность и могущество моего государства, познают холодок смерти. Пусть каждый из этих в боевом снаряжении выступит против огузов, моих единоплеменников, которым мы объявляем священную войну!.. Начинается великий поход.
Главный визирь вдруг заметил, как рука султана с дрожью сжала рукоятку кинжала. И в его когда-то властном лице проглянула неуверенность, сомнение… Не было в султане той силы и мощи, которая украсила историю государства победами на полях Персии, Мидии и Сирии; той непобедимости, которая пугала многих великих полководцев, создав легендарную историю Хорасана. Санджар долго молился, то и дело опускаясь на колени. На побледневшем, затканном гневом лице, незримо прорезались новые морщины.
— Воля неба всемогуща… Но ты видишь, аллах, сколько мне пришлось приложить стараний, чтобы сохранить государство от презренных газневидов, гурийцев, хорезмийцев.
Почти третью часть своей жизни я провел в походах. Разве не эта рука наводила страх на врагов и разила их без промаха! Так за что же ты даешь мне новые наказания?.. За что я должен принять на душу неслыханный грех — поднять руку на родственный мне народ?.. Разве ты не видишь, что сила, данная тобою, теряется? Окружающих меня раздирает зависть и жадность. Золото ставится выше чести… жизни!.. Прошу, аллах, измени путь и судьбу моего государства. Сделай так, чтобы мне не пришлось поднимать меч на близких людей к моему трону. Поверни коней всех подлецов, жаждущих наживы и крови, в другую сторону. Измени расположение звезд на небе, о аллах! — и повелитель грозного Мерва опустился на колени; тихо шепча молитвы, восхваляющие и призывающие силу неба.