Тамара показала удивление, недоумение, возмущение, потом сообразила и вскричала ровно как он секунды назад:
— Нет-нет, не Валя, а!.. Сережа, это не она! Жива она!
Потопталась, убеждаясь, что новых вопросов от начальства не ожидается, и исчезла — видимо, поспешила на пост.
— Мама жива, слышишь? — напористо сообщил Коновалов, набрал воздуху в грудь и выпустил, потому что дальше следовало обещать, что мама обязательно поправится и все будет хорошо, но давать необоснованные обещания он не привык, а оснований совершенно не просматривалось.
Серега судорожно дышал, повесив голову. Райка, не разжимая кулака, осторожно коснулась его локтя. Он покосился на нее и задышал ровнее.
Ларчиев мягко отодвинул Коновалова в сторону и спросил:
— Сережа, да? Я академик Ларчиев, Леонид Степанович, из области, специально сюда прилетел, чтобы люди перестали умирать. Ты про лекарство говорил — это его ваш… друг сейчас делал, вот здесь?
Он указал на стол. Серега мрачно кивнул.
— Могу взглянуть? — продолжил Ларчиев.
Серега с Райкой одинаково насупились и прижались плечами, как кронштадтские матросы. Ларчиева это не смутило и даже не развеселило. Он мягко уточнил:
— Вы же хотите, чтобы его труд не пропал, правильно? Значит, надо кому-то показать. Раз лекарство, лучше медикам. А по медицинской части никого главнее меня тут нет, Константин Аркадьевич подтвердит.
— Подтвержу, — буркнул Коновалов, который как раз достиг успеха в выковыривании циферблата часов из-под тугой резиновой манжеты.
Серега с Райкой, переглянувшись, мелкими шагами сместились влево.
— Благодарю, — сказал Ларчиев, ловко протер окуляр и корпус микроскопа мгновенно раздобытой где-то проспиртованной ваткой и прильнул к визиру.
Прильнул всерьез. Сереге даже показалось, что невысокий академик случайно или нарочно передразнивает Гордого, который тоже как влип глазом в стеклышко, так почти и не отлипал от него с полчаса.
Академик, насколько позволяли ребятам судить неудобно вывернутые шеи, вел себя примерно так же, только ерунды не болтал. Он молча подкручивал верньеры, менял предметные стекла, лишь на полсекунды поднимал голову, чтобы что-то капнуть, смешать или поскрести, и снова вжимался глазницей в трубку микроскопа. И руки у него порхали без остановки, как у Гордого.
Толпа завернутых в резину людей за его спиной покорно ждала, распространяя жар и запахи воздушных шариков и пота. Было страшно тихо, если не считать приглушенного респираторами сопения и холостого гула блока питания у Серегиной кроссовки, ну и чей-то костюм иногда пронзительно скрипел складкой.
Наконец Ларчиев выпрямился, прищурился, вспоминая, и спросил:
— Сережа, тот прибор вроде калькулятора — он тоже ведь вашего друга?
Можно на него взглянуть?
Серега, поколебавшись, протянул ему смартфон. Ларчиев, хмыкнув, повертел его в руках, изучил вспыхнувшие на экране вычисления и сказал:
— Товарищ майор. Пожалуйста, срочно верните коллегу, которого только что удалили.
Нитенко с Земских недоверчиво переглянулись. Ларчиев, длинно выдохнув и вдохнув, пояснил:
— Это действительно японское бактериологическое оружие, разработанное против нас. Давно, во время войны. Я искал средство против него пять лет и не нашел. А этот… клошар, похоже, нашел. Живо его сюда, каждая секунда дорога.
Нитенко кивнул.
— Рузиев, задержанного сюда с гауптвахты! Срочно! — рявкнул Земских.
— Есть! — рявкнули от двери, и топот унесся по коридору.
Лес, снятый с высоты птичьего полета, был бескрайним, разнообразно зеленым и очень четким. Ларчиев нечаянно убедился в этом, пытаясь убрать фото, выскочившее на экран вместо поразивших его вычислений, — изображение не исчезало, а увеличивало тот или иной фрагмент, не теряя удивительной тонкости деталей: можно было разглядеть не только отдельные ветки, но даже темную птичью спину на границе тени.
Любоваться птичками Ларчиеву было недосуг. Он досадливо потыкал пальцами по экрану. Лесная панорама ушла, но вместо нее появилось не белое подобие листочка с уравнениями, а другая фотография. Ларчиев нацелился убрать и ее, всмотрелся и отвел пальцы.
На снимке была незнакомая, но вполне четко идентифицируемая палата инфекционной больницы. Судя по койкам и оборудованию, больница была заграничной и суперсовременной. Судя по переполненности и состоянию пациентов, борьбе с эпидемией это не слишком помогало: койки стояли вплотную, больные явно умирали, а в углу собралось несколько двухэтажных каталок с накрытыми простынями телами.