Как раз к пяти и приползли к театральному. Смотреть списки было страшно, и Наташа взбодрилась, но все равно долго не могла на них взглянуть — а вдруг ее зря обнадежили, и ее там нет, мало ли что могло случиться…
— Вот она ты, — сказала ей Наталья. — Номер два.
Наташа подняла глаза, улыбнулась и передала свою радость новой знакомой, которая начала вянуть, как сорванный цветок без воды. Но излучать радость получалось все сложнее, хотелось упасть и уснуть.
Она зевнула и проговорила:
— Ну что, по домам? У тебя телефон есть?
Наталья мотнула головой.
— У бабки комнату снимаю. Плачу каждый день. Завтра уже уехать бы…
— Позвони мне завтра. Нет, сегодня вечером позвони, я поговорю о тебе с дедом, будет тебе работа, и деньги будут. А потом найдешь жилье.
Наталья вяло кивнула и тоже зевнула.
— Пообещай позвонить в восемь. Из автомата.
Поколебавшись, девушка кивнула:
— Обещаю.
— Вот и хорошо. Теперь идем к метро.
Как хорошо, что следующее испытание аж двадцать пятого июля, это больше двух недель! И подготовиться можно, и Пашке помочь (он просил посмотреть кассеты с модной музыкой), и на Черкизон сгонять, передать их друзьям на перепродажу. Хоть что-то да заработается, ведь деньги, накопленные за год, стремительно разлетались на репетиторов, а у деда клянчить она не собиралась.
Глава 4
Девушка, вы приняты!
Так хотелось поделиться радостью, что, едва распахнув дверь в дедушкину квартиру, Наташа крикнула:
— Деда! Ау-у! Дедушка!
Но ответил ей только ревущий холодильник. Ясно, он еще на рынке, а может, на тренировке. Вспомнилось, как дедушка знакомил с китайским боксом Пашкиных друзей: только середина тренировки, все уже полегли, а дед, которому без двух лет семьдесят, все скачет, ногами машет. Стыдно было — жуть, одно утешало: даже парни не выдерживали дедовой нагрузки. Потом Наташа решила, что театр важнее битья морд, в конце концов, она девочка, и перестала ходить на тренировки.
Как хорошо, что Пашка нашел деда, от которого отрекся отец! Если бы не брат, отец до сих пор жил бы с ними, и выбивал бы театр из Наташиной головы — ишь, чего удумала, знай свое место! Вот тебе медучилище — будь счастлива, и только посмей крякнуть! Сколько горя он им принес! Столько раз она стояла на обрыве и хотела прыгнуть, но не решалась. Будущее виделось ей липкой бездной, высасывающей радость.
Наташа представила себя медсестрой и передернула плечами. Хотя маме нравится работать в поликлинике, которую открыл Пашка…
Везде Пашка. Когда жила с ним под одной крышей, он был себе и был. А если отдалиться и посмотреть пристально — ну как же его много! Куда ни ткни, везде он.
Ну ничего, что деда пока нет, радостью можно поделиться с Пашкой, бабушкой и мамой. Именно в такой последовательности.
Скинув кроссовки, Наташа побежала к телефону, посмотрела на часы. Восемнадцать ноль-ноль. Нет, сперва — бабушке, затем маме на работу, потом Пашке. Хотелось в обратном порядке, потому что Паша был ей роднее всех, он знал все ее секреты. Можно сказать, что благодаря ему она жива — отбил ее, когда отец бросился с кулаками, а когда в больницу попала…
При воспоминании, как ее держали привязанной к кровати, руки немели и учащался пульс, потому она поскорее выбросила мысли из головы. Даже спустя полгода они причиняли боль. Было ужасно, да, но сейчас-то все хорошо, а будет еще лучше!
Наташа набрала межгород. Бабушка осторожно проворковала в трубку:
— Наташенька? Ну, как ты? Пожалуйста, скажи, что тебя приняли!
— Да, — выдохнула она. — Да, да, да!
Наташа представила, как бабушка улыбается, представила ее черные лучистые глаза и морщинки на щеках, там, где были ямочки. Говорят, что Наташа — вылитая она. С бабушкой маму тоже Пашка примирил, и буквально за месяц строгая Эльза Марковна, фронтовичка с трубкой, стала заботливой любимой бабушкой.
— Теперь второе прослушивание и экзамены, но их можно не бояться.
— Даже не сомневайся, что тебя примут! — обнадежила ее бабушка. — Как вспоминаю твое выступление — слезы на глазах. Ты талантище! Без жизненного опыта — и так сыграть.
Если бы она знала, что за семнадцать лет Наташей столько пережито, что иным взрослым на две жизни хватило бы… Ну и хорошо, что не знает!
— Ты матери позвонишь, или можно мне?
— Правильнее, чтобы это сделала я, — сказала Наташа.
— Обнимаю, внучка моя любимая! Целую в обе щеки. Звони Оле, пока не разъединили.
Итак, мама. Она всегда была против театра, поддерживала отца, когда тот растил из младшего брата, Бориса, мужика и не давал ему рисовать. Наверное, она обрадовалась бы, если бы Наташа не поступила. Но мама есть мама. Когда жаловалась на мать Андрею, он говорил: «Вот станем мы родителями, и наши дети будут плакать из-за наших ошибок, уж поверь, причины найдутся». Наташа понимала, что он прав, до конца простить маму не могла.