Окончательное решение они приняли, когда увидели ту самую «девятку», кружащую по стоянке.
Уходили молча, несли свое поражение гордо, прятали осознание, что до Олимпа им ой как далеко. И даже если каким-то чудом вскарабкаются туда, им там может не понравиться.
— Ну и хрен с ним, — вскинула подбородок Наташа, сняла туфли. — Не очень-то и хотелось.
В одной руке она несла туфли, в другой — тортик и думала о гламурной стороне жизни, где женская сумочка, стоящая, как квартира в родном городе — это нормально. О жизни с глянцевым фасадом, за которым пустота. О мире, который теперь и ее, ей придется вникать и соответствовать, гнуть пальцы и надувать щеки. О мире, где так легко раствориться без остатка и стать целлофаново-глянцевой.
— Ничего, — обиженно говорила Натка, — я буду работать. Много работать! И приду сюда… приеду на «Мерседесе»! На таком, возле которого мы стояли!
— Приедешь, конечно, — говорила Наташа.
Никто не испортит ей настроение! Тем более какая-то курица. И она знала, как почувствовать себя по-настоящему живой, вела ворчащую Натку на Арбат, говоря:
— Выше нос! Идем есть тортик.
— Где? У нас ни тарелок, ни ложек, неужели руками?
«Ногами», — подумала Наташа и снова ощутила кайф. Она не просто туфли сняла, она будто вырвала душу из тисков.
Они вернулись к музыкантам. Вокалист-гитарист, с черной копной волос, такой густой, что патлы свисали на лицо, оставляя только кончик носа и губы, пел «Кукушку». Наташа ее знала, бесцеремонно подошла к нему и тонким мелодичным голосом, контрастирующим с его баритоном, запела. Флейтистка выпучила глаза, не зная, что делать: выгонять нахалку или принять все как есть, но злобно таращилась ровно до того момента, как Наташа протянула ей торт.
Вокалист косился злобно, но видя, что Наташа вытягивает, успокоился. Тем более, что с появлением яркой девушки стала собираться толпа. Наташа пела эмоциями, расплескивала их щедро. Люди слушали, разинув рты. Им нравилось сопереживать, так нравилось, что хотелось за это платить.
Флейтистка, ее звали Аленой, дала Натке бубен, но у нее не очень получалось, и она, заразившись Наташиным куражом, пошла со шляпой. Алена достала флейту, и парень, Антон, заиграл «Мусорный ветер». Благодаря Пашке Наташа знала все эти песни и с удовольствием подхватила.
Шляпа стремительно наполнялась деньгами, еле успевали их выгребать. Когда Наташа устала петь и Антон тоже устал, музыканты свернулись, прямо на своем рабочем месте разделали торт чайной ложкой и ели его руками, запивая непонятно откуда взявшимся дешевым портвейном. Оказалось, что Алена и Антон встречаются, а барабанщик, Витек — двоюродный брат Антона, который поступил в консерваторию и перетащил друзей в Москву из Саратова.
Увлекшись, Наташа не сразу обратила внимание на мужчину-кавказца лет пятидесяти, который наблюдал за ней. Оставив свою немолодую русскую спутницу, вероятно, жену, он подошел к резвящимся музыкантам, когда Наташа рассказывала, как поступала в театральный, и проговорил совершенно без акцента:
— Здравствуйте. Извините, мне нужно кое-что обсудить с девушкой, которая пела.
Наташа положила свой кусок торта, вытерла руку о газету, что использовалась вместо салфетки, покосилась на него с подозрением, просканировала, ожидая почувствовать какую-нибудь мерзость, но — ничего такого. Восхищение и заинтересованность.
— Что вам нужно? — набычился Антон, который уже считал Наташ своей стаей.
— Меня зовут Сурен. Мой брат открыл ресторан, и нам нужны музыканты. Вы здорово поете, хочу предложить вам работу. Денег будет хватать, гарантирую.
— Блатняк петь не будем, — отрезал Антон.
Кавказец вытащил из барсетки визитки, дал одну Наташе, другую Антону.
— Позвоните мне завтра. Думаю, мы поймем друг друга.
Уходя, он подмигнул Наташе, и она поняла, что заинтересован он в основном в ней, и в этом интересе нет похоти. Ему действительно нужна вокалистка.
— Нас и тут неплохо кормят, — проговорил Антон, но визитку забрал.
Наташа тоже положила ее в сумочку, огорошенная предложением.
— Видела его перстень? — прошептала Натка на ухо. — С бриллиантом! С огромным! Я бы пошла, но я, как всегда, в пролете.
Радости Наташи сегодня хватало на всех, и Натка если и расстроилась, то несильно.
Глава 16
Свет
В метро Натальи спустились за пятнадцать минут до его закрытия.
Перед глазами вспыхивали картинки-переживания прошедшего дня, голова кружилась, в ушах гудело, а во рту остался сладковатый привкус портвейна. Его распитие было… богемным, что ли, и совсем не напоминало попоища, случавшиеся на дискаче.