Его губы задрожали. Наташа потянулась к нему:
— Андрюша, это ведь неправда! Давай вместе подумаем, как…
Он вскинул руку для удара, процедив:
— Ненавижу! Убирайся!
Наташа отшатнулась. Слова звучали беспомощно. Но она понимала — подайся она навстречу, он ударит, пусть и не желает этого.
Видимо, он тоже репетировал их встречу, долго думал, как ударить побольнее. Вот сейчас Наташа понимает, что это ложь, он не верит в то, что говорит, но слова достигли цели, закрутилась в душе злость, сливаясь с чувством вины.
Да, он не верил, но отчасти его обвинения справедливы.
— Убирайся, — добавил он, будто заговор читал: — из моей жизни. Навсегда!
Прижав к груди рисунки, он быстрым шагом удалился.
Вот такая получилась точка. Жирная клякса недосказанного, расплескавшаяся на правду, и уже не разобрать истинные слова, запертые в сердце под семью замками.
Наташа села на ту же лавочку. Впервые за год ей безумно захотелось закурить и напиться так, чтобы вырубило. Чтобы отпустить вожжи и рыдать, икая, наплевав на всех.
Так хотелось поделиться с Андреем, как она поступала в институт, где шестьсот человек на место, и поступила! И все благодаря ему — именно он научил ее любить поэзию, чувствовать театр и жить сценой, до встречи с ним она была другим человеком. Тем, как ее заметили и пригласили петь в ресторан. Как она нашла работу, когда ноги кормят.
Ему похвастаться было нечем, но ведь все решаемо! Он мог бы работать, как она, бегать с косметикой…
Нет, не мог бы. Не все так могут, его обвинения не беспочвенны: то, что нас не убивает, может убить других, у всех разный запас прочности.
Она убила Андрея своим появлением в его жизни. Чтобы потянуть молодую подругу, он прыгал выше головы — раз, второй, третий, и разбился.
Вспомнилось, как она дома таскала продукты из холодильника поначалу, потому что Андрей мяса год не видел. Перебивался на пшенке. Но так для него было безопаснее, а она толкала его к «достойной жизни», вводила в бизнес, хотя он совсем не торговец…
Но ведь неправильно, когда семью обеспечивает женщина!
Помнится, мать читала ей лекцию, что папики своим девочкам шубы покупают — как плату за то, что пользуются молодостью. А она — дура, не только бесплатно путается со зрелым мужчиной, еще и содержит его. Позор!
Не надо ей было отвечать на его ухаживания! Но как, когда он читал ей стихи?
И его придурошная мамаша… Он предупреждал, что она не в себе и жутко его ревнует, а Наташа так хотелось познакомиться с ней — она была уверена, что понравится будущей свекрови. Так хотелось встретить в ним новый год, это было самое большое ее желание: новый год с любимым, а не с родителями.
А последствия вон какие: уйдя с Наташей, он насмерть рассорился с неизлечимо больной матерью.
Вот что мешало оставить его на праздник, поехать к бабушке, отметить с Пашкой и семьей, там всегда весело! И ничего этого не было бы.
Слезы подступали, подступали, сворачивались в горле комом, а потом как хлынули! Наташу как понесло! Она обхватила сумку с косметикой, поставленную на колени, согнулась, вжалась в нее и завыла, кусая себя за руку.
Особенно невыносимо было вспоминать его чувства. Вот где ужас! Любить до безумия — и бить словами, стараться сделать невыносимо больно, чтобы спасти.
Не будь Наташа эмпатом, она возненавидела бы его после этих слов, плюнула бы, растерла и вычеркнула из жизни.
Тело скрутила судорога. Наташа раскачивалась, вжавшись в сумку, и выла, выла, выла, ничего не соображая и никого не видя.
Люди, попадающие в зону поражения, окунались в отчаянье и шарахались, объясняя свои чувства тем, что девочку жалко.
Три цыганки, что загоняли жертв, двигаясь с разных сторон парка, увидели легкую добычу и устремились к ней не сговариваясь. Девушка плачет — значит, милый бросил. Пообещай его вернуть — она все отдаст прямо сейчас.
Сперва в зону поражения попала самая старшая цыганка, ее тоже скрутило, она села на корточки, разинув рот, и на четвереньках поплелась куда-нибудь, где не будет так разрываться душа. Ее взрослая дочь, увидев, что матери плохо, кинулась к ней, но и ее накрыло, однако у ее отчаянья была точка приложения: мама умирает! Мир пуст, мир умрет вместе с ней, и не останется смысла.
Поднимая мать, цыганка выла в голос, как и ее младшая сестра, у которой была такая же точка приложения. Не понимая, почему так кроет, они поволокли пожилую женщину на лавочку к жертве, о которой забыли.
Мать как обезумела, заорала и вырвалась, подсознательно стремясь разорвать дистанцию с источником боли. Дочери завыли, силясь ее усадить. В зону поражения забежала трехлетняя малышка, упала на асфальт и принялась биться в истерике. Она никогда так не делала, потому мать испугалась, бросилась к ней, и как нахлынул страх за жизнь чада, как накрыло!