Глава 28
Бей правой, любер!
В больнице пахло хлоркой и концентрированным отчаяньем. От изобилия белого, от больничных запахов и лязга инструментов на столике, который мимо прокатила санитарка, у Наташи перехватило дыхание. Будто бы костлявая лапа прошлого сжала горло, не давала вдохнуть, пульс разогнался до ста и выше. Наташа будто бы снова очутилась в той больнице привязанная к кровати, а вокруг — то ли медики, то ли садисты, что проводят опыты на живых людях.
Хватанув воздух раскрытым ртом, Наташа просипела:
— Подождите, мне плохо… Задыхаюсь.
В глазах потемнело, голова закружилась, обрушился ужас, что она умирает. Нахлынула паника, захотелось бежать отсюда как можно дальше.
Валерун встряхнул ее.
— Наташа, что с тобой?
Ее голова дернулась, зрение прояснилось, она наконец смогла вдохнуть и поняла, что это у нее аллергия на больницу. Ну просто анафилактический шок! После того, как попала в гинекологию, она будет бояться больниц до конца своих дней.
Захотелось плакать, выть в голосину. Наташа перевела взгляд на Валеруна, встрепенулась и закрылась: у него дрожали губы и глаза блестели от слез.
— Легче? — прохрипел он.
Наташа кивнула, глянула на Витька, тоже готового разрыдаться. Это привело ее в чувства, вспомнились цыганки в Александровском саду. Не хватало двух истерящих мужчин.
Поднимаясь в хирургию «травмы», она думала о том, что больница — место страшное и гиблое. Само здание такое… как в тюрьме, но без вертухаев, потому что у тех, кто сюда попадает, вертухай куда более строгий — болезнь.
Как будто болезнь и персонал сговорились, чтобы человек не выздоровел никогда. Медики ведут себя так, словно хотат не помочь, а добить пациента, которому и так плохо, и значит, он особенно уязвим.
Да, персонала в больницах мало, им платят копейки, а пациентов тысячи, и каждый для себя уникальный, когда для врачей он — просто еще одна история болезни. Но неужели нельзя относиться к людям как-то по-человечески?
Наташа представила себя медсестричкой, у которой полное отделение больных, и каждый требует сочувствия… Нет, она не смогла бы быть сволочью и издеваться над ними.
Вспомнилась мамина история, как она проходила практику в такой вот хирургии, где лежали прикованные к кроватям люди с переломами на вытяжках: у них в кости были вставлены спицы. И вот эти спицы маме приходилось обрабатывать. Над ней была медсестра — средних лет озлобленная дама, ненавидящая весь мир и пациентов за то, что они не несли ей деньги и конфеты. Пациенты подвергались самым настоящим пыткам: она отрывала салфетки, изолирующие раны, насухо, ковырялась в ранах, рычала на беспомощных людей, чтобы не ныли, а терпели. Но они не понимали, что это был шантаж: хочешь, чтобы не было больно? Плати.
И тут появляется добрая девушка, которая сперва всех обойдет, прикипевшие салфетки отмочит, спросит, как дела, а потом аккуратно поменяет на свежие. Ничего сложного. И как понесли маме конфеты, цветы и даже конверты с деньгами!
Злобная тварь не стерпела такой несправедливости, маму возненавидела и поставила ей «трояк» за практику. Это была единственная мамина «тройка» в медучилище.
А еще мама рассказывала, что для больных праздник, когда дежурит добрая медсестра, и наказание — когда мегера.
У несчастных в той хирургии были два дня продыху, когда сестра из перевязочной на выходных.
— Это здесь. — Валерун остановился возле двери в отделение. — Подождите, я узнаю, что и как.
Как же Наташа была ему благодарна за то, что он все выяснил и не посылал ее, а сам договаривался! Она понятия не имела, в какую дверь стучать. Ошалелый Витек, похоже, тоже.
За Валеруном захлопнулась дверь, Наташа стиснула руку Витька, ей представился Антон, лежащий со спицами в костях на вытяжке, с поломанными ногами. Бедный Тоха, пусть горит в аду Алена…
Наташа внезапно вспомнила, что значит золотарь — ассенизатор по-современному. То есть Золоторева — равно Говновозова.
Валерун вышел минут через пятнадцать. Наташа и Витек одновременно шагнули ему навстречу. Предвосхищая вопросы, Валерун кивнул на дверь и сказал виновато, что ли:
— Сейчас выйдет.
Наташа улыбнулась. Антон выйдет на своих ногах! Значит, он не на ужасной вытяжке, не с проломленной головой, не переломанный весь — и то хорошо.
Вскоре на пятачок возле двери вышел Антон, с заведенными за спину руками. Один глаз заплыл, под другим фингал, губы разбиты.
— Господи! — воскликнула Наташа, ощутила его боль и отчаянье как собственные, обняла его и обдала теплом, любовью, радостью.
Каменные плечи под ее руками чуть расслабились.
— Живой! Как мы рады!