— Наверное, потому что ты — трамвай.
Собравшиеся засмеялись. Вторую волну хохота вызвал его наивное возмущение:
— Почему?
Задумчиво посмотрев, на него, Наташа уронила:
— Потому высшему разуму неподвластен мышиный юмор. — И гордо зашагала к скамейкам, силясь разглядеть среди других абитуриентов Наталью из Смоленска.
— Берега попутала? — крикнул в спину Влад, переходя на более естественный для него язык.
Оборачиваться и огрызаться Наташа не стала. Зато за ней увязались двое парней, обыкновенных на вид, и невыразительная девушка в джинсовом платье. Пришлось останавливаться и рассказывать, что делать на прослушивании, чего не делать — исходя из своего видения. Закончила она тем, что Влада не взяли, потому что он, хотя на отлично отработал свой фрагмент, опозорился на Бабеле, где манера повествования должна быть особенной.
— А! — обрадовался парень повыше ростом. — Это как у Жванецкого, когда он говорил: «Пошлите со мной!»
Про Жванецкого Наташа, конечно, слышала, но не слушала его, потому, дабы скрыть неосведомленность, буркнула:
— Ну да.
Радовало, что Бабеля никто не знал, а то она уж заволновалась, что одна такая неграмотная.
— Ну а почему трамвай? — напоследок спросила девушка, кивнула на покинутого всеми Влада. — Почему он — трамвай?
— Потому что ходит только по рельсам. Все, мне пора, удачи вам!
Наталья из Смоленска обнаружилась на самой дальней скамейке. Она сидела под палящим солнцем, не замечая жары. Глаза потухли, косички болтались, как две висельницы.
Наташа села рядом, не рискуя признаваться, что прошла во второй тур.
— Не жарко? — спросила она. — Давай уйдем.
— На следующий год приедешь поступать? — заговорила тезка, и сразу же добавила: — Не приезжай. Невозможно туда поступить. Одни блатные и за деньги. Даже если повезет, отсеют потом. Так, для видимости берут, потом выгоняют, и от этого еще хуже…
— Что делать будешь? — спросила Наташа.
Тезка пожала плечами.
— Что-что, домой поеду, там хоть комната есть. Пойду санитаркой, поступлю в медучилище… — Она скривилась.
— Прикинь, мать меня тоже туда хотела упечь, еле отбилась. А что есть в вашем Смоленске, кроме медучилища?
— Пед, мед и платный филиал только открылся, — вздохнула Наталья и наконец спросила: — А тебя за что отсеяли? Только не говори, что акцент не понравился, его у тебя нет!
Потупившись, Наташа проговорила:
— Только не расстраивайся, хорошо? — Поймав удивленный взгляд девушки, она шепотом добавила: — Меня вообще-то взяли…
— Да ты что? — воскликнула Наталья, вскакивая со скамейки. — Что ж ты молчишь⁈ Вот это да! Поздравляю! — И стиснула Наташу в объятиях.
Вот это неожиданно было! Чужая девчонка, потерявшая шанс поступить сюда, искренне, как за родную, за нее радуется! Другая бы изображала радость, исходя желчью. Но эмпата не обмануть. Может, Наташа именно потому к ней и потянулась, что она беззлобная, в отличие от нее самой.
Аж совестно стало за свою гневливость, за то, что Влада обидела… Вспомнились мышь, петушок и набор других эпитетов… Нет, таких нужно ставить на место, и здорово, что хватило смелости и изобретательности это сделать!
— Сказали, надо дождаться списков тех, кто прошел. Только тогда можно быть уверенной на сто процентов.
— Когда списки? — спросила Наталья.
— Сказали, в пять вечера. Сейчас только одиннадцать… Пойдем гулять по Москве? А то я, как приехала, даже не была нигде. Мы же в самом центре — чего теряться?
Наталья погрустнела. Очень захотелось ее утешить, и Наташа сказала:
— Не надо тебе ехать в твой Смоленск. Оставайся! Работу тебе найдем…
— Да кому я тут нужна. Официанткой не хочу.
Наташа задумалась, прищурилась на солнце. Очень обидно было за новую знакомую, просто до слез обидно. Хотелось как-то ей помочь.
— Придумаем что-нибудь! А пока со мной на рынке можно торговать. Выходит в среднем пять тысяч в день. Но это пока, чтобы с голоду не помереть. Это же Москва! Тут столько всего есть! А крутиться меня брат научил, он уже миллионер.
— Всегда хотела, чтобы у меня был старший брат, — вздохнула Наталья и совсем потухла. — Но — две сестры двойняшки, им по пять лет. Я их, считай, вырастила, пока мать работала.
— Не старший брат, на два года меня младше. Просто… вот такой он. Чует деньги, дом строит, мастерская у него. Машины ремонтируют.
— Это сколько же тебе лет? — округлила глаза девушка. — Говорила же, что сразу после школы…
— Мне семнадцать, ему пятнадцать. Вундеркинд.
Наташе все не давала покоя шутка Пашки, что в сорок шесть лет он погиб в ядерном взрыве, а потом вернулся в свое молодое тело, чтобы все исправить. Она не поверила, конечно, слишком это абсурдно. Но уж слишком много странностей появилось после тех его слов, он перестал быть оболтусом, сделался умным и смелым. Если бы он тогда за обрез не схватился, отец ее точно убил бы…