Внезапно вчерашнее желание помочь той женщине обрело пугающую чёткость. Во рту пересохло.
— Это из-за меня?..
— Нет. Это касается их и меня, — оборвал он.
— «Три креста»? — догадалась я.
— Они и не пытались это скрыть, — Товар кивнул на стены. — Забрали все стулья, всё, что лежало в комнате отдыха. Вломились во все шкафчики. А стол в смотровой изрезали… будто на вскрытии.
— Может, вызвать полицию?
— Уже вызвал. Надо оформить для страховки.
Я махнула в сторону улицы:
— Я видела форму Катрины у станции. Может, сходить забрать, заодно выяснить, кто её продаёт? Вдруг там и стулья какие-нибудь найдутся.
— Не надо. Вряд ли Катрина захочет её обратно. Они брали вещи, чтобы их уничтожить. Скорее всего, кто-то просто подобрал форму из мусорки. Сейчас администраторы и медсёстры как раз ищут стулья. Рыщут по округе.
— Фу. — Я бы села, да некуда. Я крутанулась на месте, переводя взгляд со стены на стену… и вдруг заметила: на фасадной стене, той, что видна из приёмной, поверх крестов были выведены петлями цифры. Мозг не сразу сложил их в дату: семнадцатое июля. Та же дата, что мелькнула на фреске в моей карте в тот первый день, когда я разговаривала по телефону. — Зачем они написали дату?
Он помрачнел.
— Ни зачем.
Я поджала губы. Не хотелось спорить, но никто не станет выводить огромную дату на стене просто ради забавы. Сегодня пятница, одиннадцатое июля. Семнадцатое — это следующий четверг. Что должно случиться в тот день?
Товар начал мерить шагами комнату, а потом ответил на мой невысказанный вопрос:
— Они хотят, чтобы я принёс десятину. Открыто примкнул к ним, встал на их сторону.
— На какую ещё сторону? — Я не могла представить Товара под влиянием какого-то главаря банды. — Они хотят, чтобы ты лечил только своих? Или работал бесплатно?
— Всё сложнее. — Он остановился, взгляд стал задумчивым. — В этот раз они не тронули подсобку. И не подожгли здание. Это было предупреждение.
— А семнадцатое? — снова спросила я.
— Это для меня. — Он подошёл к стене с цифрами и приложил к ним ладонь. Протёр — верхний слой сырой краски смазался. Вздохнул и вытер руку о брюки.
— Но почему именно ты? — У меня были свои догадки. Возможно, они хотели, чтобы он перестал отдавать кровь вампирам. — Кресты… и кровь… — осторожно начала я. Вчера я видела Йоргена, я знала, что вампиры рядом. Я была в этом уверена.
Он оборвал меня, тяжело вздохнув:
— Хватит.
В нём сейчас было столько усталости и злости, усталости от этой злости, что я не стала давить. Теперь моя очередь было пожалеть его.
Я обошла комнату. Два боковых креста были причудливо разукрашены: в них угадывались и кельтские, и греко-православные мотивы, витиеватые, пёстрые. Центральный крест был простым, строгим, серо-стальным. Сначала я подумала, что его не успели доделать, но линии были чёткими, тени проработанными. Может, в этой нарочитой простоте и был замысел?
Я уже набрала воздуха, чтобы задать ещё один вопрос, но он остановил меня жестом.
— Пожалуйста. Уходи. — Он махнул в сторону выхода и ушёл вглубь клиники в подсобку.
***
Я опустилась на ступеньки у входа, не зная, куда ещё податься. Если уйти далеко, можно заблудиться, а краски, чтобы закрасить эти кресты, у меня всё равно не было.
Мне было жаль его, пусть он и доктор. Эта клиника была его детищем, а «Три креста» взяли и растоптали её и не только его, но и всех, кто здесь работал и кому здесь помогали. Вот почему они ударили по этому месту, а не по его дому, где бы тот ни был. Личное насилие он бы просто стряхнул с себя или перенёс молча, он из таких людей.
Но насилие, направленное на его дело, на его людей? Это самый подлый удар.
Я ни разу не видела, чтобы он поступал неправильно, когда речь шла о пациентах или своих сотрудниках. И тут до меня дошло, я тоже в их числе. Ещё одна заблудшая душа, которую он взял под крыло. Он взял меня на работу, чтобы защитить. И ходил со мной до станции. Обычно такая опека раздражала бы, но сейчас я почти не замечала её. Было приятно чувствовать, что кому-то не всё равно. Это давало ощущение безопасности.
Что, если сейчас как раз та страница в книжке-игре «Выбери себе приключение», где я решаю забыть всё, что было раньше, и принимать вещи такими, какими мне их подают? Не лезть с расспросами, не тревожить спящих собак, не терзаться из-за того, что мой начальник вроде как неравнодушен ко мне и, кстати, весьма недурён собой. Если не считать того, что мама умирает, это звучало почти как счастье.
Эдуардо вернулся, неся стул из приёмной.