По лицу Гектора было видно, что я задела больное место. Я решила идти до конца, но без вампиров.
— Гектор, что должно случиться семнадцатого числа?
Его лицо, и без того помрачневшее, стало ещё мрачнее. Он опустил голову:
— Прости, Эди. Не хочу об этом говорить.
Он снова пошёл вперёд, и остаток пути до клиники мы проделали в тишине.
Зато на этот раз он хотя бы не пытался убедить меня, что я сошла с ума. И я заметила, что он ничего не стал отрицать.
3 Продавцам вход воспрещен
4 За плату
ГЛАВА 17
Волонтёры, которые пришли раньше меня, уже взялись за следующую стену. Чтобы перекрыть эти яркие «шедевры», требовалось несколько слоёв краски. И пусть я понимала, что закрасить их нужно хотя бы из принципа, не говоря уже о том, что эти рисунки прямо указывали на принадлежность к банде, всё равно было немного жаль уничтожать их целиком.
А потом я вспомнила изрезанный стол в смотровой, и вся эта жалость мгновенно испарилась. Это было недвусмысленное предупреждение: любой, кто работает здесь или хочет прийти сюда как пациент, может оказаться на этом столе, в таком же виде.
Гектор принёс нам респираторы и вентилятор, который мы поставили в углу — впрочем, толку от него было немного. Мы оставили входную дверь открытой, и, пока слой за слоем накладывали краску, к нам то и дело подходили новые помощники.
Несмотря на работу, меня всё сильнее клонило в сон. Оставалось только надеяться, что визиты Йоргена не станут ночным ритуалом. Во всём этом было слишком много странного. Где же Дрен? Я держала кисть не так, как надо, слишком сильно давила на стену, и в какой-то момент она выскользнула из пальцев. Как последняя дура, я попыталась поймать её на лету и только размазала краску ещё сильнее.
Катрина отскочила от брызг и цокнула языком:
— Не понимаю, чего он за тебя заступается. Ты только отнимаешь у всех время.
На прошлой неделе мне постоянно приходилось просить кого-нибудь из медработников, чаще всего Эдуардо, потому что он относился ко мне добрее остальных, перевести для меня то одно, то другое. Я подняла упавшую кисть и повернулась к Катрине, чтобы извиниться, но она не дала мне и слова вставить.
— Могла бы хоть вчера вечером посидеть дома и выспаться к сегодняшнему дню. Ты и так спала на два часа дольше всех. Нет, тебе надо было куда-то тащиться, веселиться, а теперь ты тут ни на что не годна. Даже стену нормально покрасить не можешь.
Она снова повернулась к стене, прежде чем я успела хоть что-то возразить. Её рука скользила по поверхности уверенно и точно, и когда она вела кисть вниз, на костяшке безымянного пальца правой руки мелькнула странная татуировка.
— Он… за меня заступается? — произнесла я вслух, скорее для себя, чем для неё.
— Скорее, находит тебе оправдания, — она резко обернулась ко мне, понизив голос. На её коротких тёмных волосах осела белая пыльца краски. — И не вздумай себе ничего напридумывать, — добавила она, словно угрожая кистью.
Я шумно выдохнула:
— Я правда стараюсь вписаться. Честно.
Она скривилась, будто разочаровалась во мне окончательно:
— Старайся лучше, — и снова принялась за свою часть стены.
***
К полудню я как раз впервые дошла до последнего креста, когда Гектор принёс еду и пиво. Люди собирались небольшими группами, они явно давно знали друг друга. Чувствуя себя лишней, я взяла свой буррито и тихонько выскользнула наружу.
Олимпио сидел на ступеньках, хрустел чипсами и держал в руке стаканчик с напитком из той самой закусочной, где мы обычно брали обед.
— Гектор тебя угостил? — спросила я.
— Ага. Вы уже почти закончили? — он кивнул в сторону клиники.
— Почти. — Я присела рядом с ним. — Ты мог бы и зайти помочь, знаешь ли.
— Мне нельзя заходить внутрь. Это ослабит мой дон5.
— Это вообще что такое?
— Мой дар, как курандеро. — Он величественно обвёл рукой улицу перед нами.
— Ну, тогда конечно. — Я оглянулась на внешнюю стену. Снаружи краска ложилась хуже, чем внутри. Тут точно понадобится ещё два слоя. — Наверное, к понедельнику мы уже вернёмся к нормальной работе. Если вообще знаем, что это такое — нормально.