Я встала, прошла в ванную, расчесала волосы и оделась. А потом сделала самый тяжёлый телефонный звонок в своей жизни.
Она взяла трубку на третьем гудке.
— Привет, мам.
— Привет, солнышко! — её голос звучал радостно. — Что случилось?
— Да ничего особенного. Просто хотела сказать, что люблю тебя.
— Ой, как мило. Я тоже тебя люблю, дорогая. Ты сегодня зайдёшь?
— Нет. У нас после работы совещание.
Если бы я приехала сейчас, она сразу почувствовала бы мой страх. У матерей тоже есть своя магия.
— Но я загляну завтра днём, ладно?
— Конечно. У меня приём у врача в три — приходи до этого или после шести?
— Договорились.
— Всегда рада твоим звонкам.
— Спасибо, мам. Я тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, — снова сказала мама, и я нажала «отбой». Если бы она знала, на что я иду ради неё, если бы понимала, сколько всего в этом замешано, она велела бы мне остановиться. Сказала бы, что она того не стоит.
Она ошибалась.
***
Следующим звонком должен был стать звонок в Окружную больницу — у меня до сих пор был в телефоне их общий справочный номер. Но я не знала фамилию Катрины, да и вряд ли она сейчас могла толком что-то сказать. Я снова надела всё своё серебро, схватила сумку и выбежала под дождь к машине.
На информационной стойке мне почти ничем не смогли помочь — без фамилии. Но больница была огромной: даже наткнувшись на тупик, несложно было выйти и зайти снова через другую, неохраняемую дверь. У меня было подозрение, где её могут держать, да и время было такое, что кто-нибудь из моих бывших коллег, с кем я подменяла смены, мог меня вспомнить. Упорство плюс удача — и я нашла её в отделении реанимации и интенсивной терапии. Она махнула мне, я махнула в ответ, и этого хватило, чтобы медсестра разрешила мне войти.
— Что сегодня ночью? — проговорила она медленно, едва я подошла достаточно близко.
— Ничего такого, в чём тебе придётся участвовать. Как ты себя чувствуешь?
Я скользнула взглядом по показаниям на мониторе. Всё выглядело нормально.
— Пулю нашли. Правда, на это ушло время.
Её распластало по кровати, как человека, которому дали хорошие обезболивающие. Я знала: если начну трогать пакеты с инфузионными растворами, медсестра тут же на меня рявкнет. Но зрачки у Катрины были расширены, движения — замедленные. Даже если ей не капали наркотики, их ей давали часто — и это было понятно: им пришлось выковыривать рикошетившую пулю из её внутренностей.
— Что вообще происходит?
— Ты ничего не пропустила. Я просто хотела тебя проведать. Сказать семье, что ты здесь?
Её расширенные глаза медленно сфокусировались на мне.
— Семья? Какая семья? У меня только Адриана.
— Прости.
Я покосилась на часы. У меня, наверное, был час, если я не буду никому мешать. Подтянула стул поближе.
— Не могу поверить, что в тебя попали.
Уголки её губ чуть приподнялись в слабой усмешке.
— Я тоже. Лучше бы это была ты.
Я вспомнила маленькую дырку в двери машины Гектора, которую заметила по пути к своей тачке. Пуля прошла сквозь дверь, сквозь пассажирское сиденье — и прямо в Катрину.
— Да, понимаю.
Огляделась по сторонам. Давно я не выходила на подмену в реанимацию, да и вообще давно здесь не была.
— С тобой тут нормально обращаются?
— Почти не больно, если не шевелиться.
Она уставилась в пустоту. Я гадала, сколько мне стоит тут сидеть, не устала ли она. Её веки опустились, и я начала вставать. Скрип стула заставил её резко проснуться.
— Всё нормально. Я пойду. Завтра снова загляну и всё расскажу.
Она не ответила, и глаза её снова закрылись. Скорее всего, она даже не вспомнит, что я приходила. Я повернулась и сделала шаг к двери.
— Эди?
Я обернулась, уже зная, что она, возможно, больше ничего не скажет. Под сильными обезболивающими люди иногда так себя ведут.
— Да?
Ей пришлось напрячься, чтобы снова открыть глаза.
— Она оставила меня там прошлой ночью, Эди. Не осталась со мной.
— Что? — я развернулась и быстро подошла к кровати. В таком состоянии она не могла врать.
— Рейна усадила меня на стул в приёмной, а я истекала кровью. И ушла сразу после тебя.
— Ты уверена? Из-за кровопотери бывает потеря сознания. А потеря сознания ощущается как прыжок во времени.