Платону хотелось поскорее отправиться в Баку. Вот будет встреча — и с самой Улей-Улюшкой, и с Викой! Он во всех деталях рисовал себе их встречу, забывая, что рядом с ним совсем другая женщина, которая тоже стала ему необходимой в жизни.
Сегодня, когда они с Ксенией Андреевной остались дома одни, Платон вынул из кармана Ульянино письмо и положил на стол:
— Прочти, пожалуйста.
Она неуверенно взяла сложенный вдвое, потертый на сгибе цветной конверт, вопросительно глянула на мужа:
— От кого это?
— Читай.
Ксения пробежала глазами листок меловой бумаги, исписанный женским почерком, неровно, косо. На ее спокойном крестьянском лице не отразилось ни испуга, ни удивления, однако по мере того, как она вчитывалась в текст, лицо все гуще покрывалось горячими шафрановыми пятнами от висков до подбородка.
— Значит, нашлась… — устало произнесла она незнакомым, упавшим голосом, не глядя на Платона.
Он промолчал.
И Ксения долго молчала, не поднимая головы. Платон подошел к ней, опустил руку на ее плечо. Ксения Андреевна не шелохнулась.
— Как это произошло? — спросила она тем же незнакомым голосом.
Платон рассказал о случайной газетной заметке. Ксения Андреевна горестно покачала головой. Он ждал от нее упреков, что долго держал в секрете и самую заметку, и свой запрос в Баку, но она сейчас, казалось, не видела его, Платона. Он не мешал ей думать. У них — у Ксении и у Платона — были во многом схожие судьбы, и, наверное, потому слова сейчас были лишними. К тому же Ксения знала почти все о Порошиной: фотография Ульяны всегда висела в рабочей комната Платона. О чем тут еще спрашивать? Ну, а как им жить дальше — решит сам Платон, и никто другой. Пусть решает.
— Когда ты собираешься в Баку? — спросила она, не выдержав этой слишком грузной паузы.
— Поеду в отпуск, тогда и заеду.
— Боже мой, у тебя такая взрослая дочь… старше моего Владлена, — неловко добавила она и разрыдалась.
Он успокаивал ее как мог, однако ему-то самому его нежность казалась теперь половинчатой — при живой Ульяне. Он никогда не понимал тех мужчин, которые могут ласкать то одну, то другую женщину, не испытывая никакого угрызения совести. Платон чувствовал себя сейчас каким-то вором, что ли, пусть и не был виноват ни перед Ксенией, ни перед Ульяной. До чего же скверное, оказывается, это чувство.
Пришел Владлен. Ксения Андреевна как ни в чем не бывало приготовила чай, накрыла стол. Но улыбки у нее сегодня были вымученными. Благо, что Владлен с увлечением говорил о каком-то спектакле, не обращая внимания на плохую игру матери.
Августовская ночь выдалась непогожей, ветреной. Дождь налетал на город короткими напусками и, гулко отбарабанив по крышам, хлестнув в оконные стекла, опять стихал до следующего порыва ветра. Неужели скоро осень? Но ведь там, впереди, еще бабье лето, которое, случается, греет землю весь сентябрь, до утренних заморозков в октябре.
Как ни старалась Ксения Андреевна забыться, уснуть хотя бы на часок, ей не удавалось. А Платон, кажется, заснул крепко. Она чутко вслушивалась в его ровное дыхание, затаившись, чтобы не разбудить каким-нибудь нечаянным движением. «Быть может, ему снится его Ульяна?» — вдруг спрашивала она себя и поспешно глотала слезы, боясь невольного всхлипа. Год за годом, вся жизнь четко рисовалась ей в эту ночь. Когда погиб на минном поле ее Федор, она думала, что посвятит всю жизнь Владлену. Сколько вдов живут для детей. Разве она не сможет? И если бы не встреча с Платоном, сделавшим для нее так много доброго, она, конечно, не вышла бы ни за кого. Сперва ей было просто жаль Платона, кругом одинокого, потерявшего жену на фронте, а потом она привязалась к нему всей душой. Их разделяла внушительная разница в возрасте — одиннадцать лет, зато объединяла общая горечь пережитого, что немало значит для людей, начинающих все сызнова. Ну что ж, эти ее годы не выброшены на ветер: Ксения ни разу не жаловалась на свою судьбу. Однако даже выстраданное счастье, видно, редко бывает сквозным.