Начал с пугачевских времен, дошел до революции пятого года, гражданской войны, ну, а дальше было легче — дальше история совпадала с его собственной жизнью. Так исподволь у Тараса накопилось столько разных материалов, записок, документов, фотографий, счастливых находок и памятных вещей, что он создал в своей школе краеведческий музей.
В поисках давно затерявшихся следов красного латышского стрелка Андрея Лусиса Тарас исходил и изъездил всю округу. Встречался с живыми очевидцами летнего отступления партизанской армии Блюхера в восемнадцатом году. Сопоставлял их несхожие рассказы-воспоминания, иногда такие противоречивые, что трудно было разобраться, где тут сущая правда, а где стариковский домысел или даже вымысел. Тем не менее общая картина уральского ж е л е з н о г о п о т о к а, который ни в чем не уступал знаменитому прорыву Таманской армии под началом Ковтюха, все более четко рисовалась в воображении Тараса. Жаль, что сам он туманно помнил лето девятнадцатого года, когда латышские стрелки участвовали в освобождении его села. Но и зыбкая, как марево, детская память пригодилась ему сейчас: он, кажется, лучше представлял себе, что это за люди — латышские стрелки.
Тарас почти не сомневался, что тот «нерусский пулеметчик», о котором поведал ему древний старик Никифор Журавлев с опустевшего хутора на берегу Ика, и есть Андрей Лусис. Правда, старик упорно называл пулеметчика Лусиным, как звали его русские товарищи из пулеметной команды, прикрывавшей отход главных сил, но вряд ли то мог быть, скажем, красный мадьяр. (Мадьярские фамилии, в отличие от латышских, менее поддаются фонетической модуляции.) Недавно, после возвращения из Риги, Тарас снова побывал на хуторке у Журавлева. Старик, конечно, позабыл о своем обещании разыскать карточку Лусина, увезенную младшим сыном в правленческое село колхоза. Тарас в первое же воскресенье сам отправился к Журавлеву-младшему, уговорив старика поехать вместе с ним. Его ждала удача: фотография «нерусского пулеметчика» висела в горнице вместе с добрым десятком разных семейных карточек. «Да вот он, вот Лусин-то», — сказал старик, подслеповато щурясь.
Тарас скрупулезно исследовал выцветшую фотографию, Лусин был явно похож на Петера Лусиса, разве что лоб повыше да усы длинные, как у Фабрициуса (они мешали рассмотреть знакомый склад полных губ). Тарас долго разбирал полустертый штамп рижского фотографа. Сомнений не оставалось — это был Андрей Мартынович Лусис. Если бы еще прочесть надпись на нижнем поле кабинетной карточки, но она, к сожалению, расплылась в бледное лиловое пятно.
Он выпросил фотографию на два-три дня, чтобы переснять дома. Старик Журавлев весьма неохотно согласился, так что взять ее насовсем и думать было нечего.
Тарас не торопился сообщать о своей находке в Ригу. Лучше отложить приезд Петера до весны; пока же надо благоустроить могилу пулеметчиков Блюхера, где стоял диабазовый замшелый камень с высеченной короткой эпитафией: «Горным орлам Урала — от местных крестьян». И ниже одиннадцать имен — русских, украинских, мадьярских. Наконец здесь появится и подлинное имя латышского стрелка Андрея Лусиса. Стало быть, сыны не трех, а четырех народов покоятся тут, на уральской всхолмленной земле. Этот старый камень ни в коем случае нельзя трогать, он доставлен сюда окрестными жителями на специально сделанных санях в канун 1921-го, голодного года. Но неплохо бы рядом с ним поднять стелу, как это делается нынче на братских могилах. Райком, конечно, поможет.
Так была прочитана до конца полузабытая страница в истории Южного Урала. Теперь Тарасу оставалось написать в областную газету, как интернациональная пулеметная команда отражала атаки белоказачьих сотен Дутова, ценою жизни выигрывая время для партизан, отступавших в горы, на заводской Урал. Сколько таких арьергардных схваток отгремело в те дни на путях отхода красных из Оренбурга до Кунгура! И сколько раз им доводилось прорываться через конные заслоны… Истории было угодно в течение одного лета дважды испытать крепость революционных войск — на Урале и на Кавказе. Но если подвиг Ковтюха столь ярко запечатлен Александром Серафимовичем, то поход Блюхера доселе ждет своего достойного летописца. О гражданской войне далеко не все еще сказано во весь голос. В этом Тарас окончательно убедился. И с виду малое дело, которое он делал, собирая по крупице чудом уцелевшие подробности одного из бесчисленных боев на южном крыле Уральского хребта, уже и посторонним людям не казалось неким праздным занятием чудаковатого сельского учителя.