— Который час?
— Полседьмого. Грузовики с апельсинами придут через час.
— Господи Боже! — Он спустил ноги на пол и повернулся к ней. — Никогда не трогай меня, если я сплю. Это к добру не приведет.
Она обнажила зубки в дразнящей улыбке.
— Разве мы не можем стать любовниками?
Он сел, распрямляя спину.
— Ты же американцев терпеть не можешь, забыла?
— Я считаю тебя ирландцем.
— Дело твое, — буркнул он. — Только мой страшный сон мог в самом деле плохо кончиться. В следующий раз будь осторожней.
Она посмотрела на жесткое, обветренное лицо американца и вспомнила, как эти непроницаемые сверкающие глаза впервые загадали ей загадку. Чего он хочет: убить ее или заняться любовью? Этого ей никогда не узнать.
— Пойду приготовлю кофе, — сказала она и направилась в кухоньку, не дав себе труда одеться.
— Накинь что-нибудь, — приказал он.
— Вы что, никогда не были женаты, мистер Корриган? — спросила девушка, не скрывая своего раздражения. — Не видели голую женщину?
— Видел целую кучу, — сказал он, натягивая старую хлопчатобумажную майку и выпуская ее поверх боксерских трусов. — И женат тоже был. Но я беру женщин, когда мне этого хочется. Плати деньги и не слушай никакой ерунды, никаких романтических бредней, никаких ужинов при свечах. Дешевле обходится.
— Значит, секс для тебя все равно, что еда или выпивка? — поддразнивала она, улучив все же момент, чтобы накинуть старый халат. — А как же любовь?
Он пожал плечами, обтянутыми сшитой из кусочков кожаной курткой, взглянул в окно на занимавшийся день и пробормотал:
— А как же измена?
Девушка была заинтригована, его непробиваемое равнодушие почему-то серьезно задевало ее.
— Похоже, ты пережил несчастный роман.
Он резко повернулся к ней.
— Уверяю тебя, я в долгу никогда не оставался.
— Верю. — Она помолчала, тщательно подбирая слова. — Мне просто кажется, что кто-то сильно тебя обидел и ты возненавидел женщин. Я часто встречала таких мужчин.
— Ах, тебе кажется? — окрысился он. — Да что ты об этом знаешь? Богатая сучка из благополучной мещанской семьи, балованная девчонка, у которой было все, чего пожелаешь!
Она непроизвольно попятилась, пухлые губы раскрылись, дрогнули.
— А ты что обо мне знаешь?
Он уловил выражение ее лица, неожиданно ухмыльнулся и полез в карман за сигарой.
— Гадаю, но думаю, близко к истине. — Щелкнул старенькой зажигалкой «Зиппо», выпустил клуб дыма. — Типичная бедненькая богатенькая девица, которая может позволить себе роскошь спутаться с анархистами. Вести воображаемую борьбу ради выжидающих жертв социальной несправедливости, чересчур законопослушных, чтобы самим взяться за дело. Так ты это себе представляешь?
Она не ответила. Понимая, что этот человек, с которым они едва знакомы, разгадал ее сокровенную тайну, молча ждала, когда закипит кофе.
Подала ему чашку и проговорила:
— Я тебе не нравлюсь.
— Ни да, ни нет. Я занят делом.
— Ты всегда занимался тем, что убивал людей?
Он секунду разглядывал ее, согревая застывшие в нетопленной комнате руки о горячую чашку.
— Почти.
— Тебе нравится это дело?
— Иногда. Но чаще это вопрос выживания. Я или он.
— А зачем ты здесь, в Греции? Ради какой-то идеи?
— Я зарабатываю деньги.
— Тебе платят деньги за идею, в которую ты веришь? За борьбу в Ирландии?
Ему захотелось ударить ее. Заорать и сказать, что она просто запутавшаяся глупая сучка. Что он видел сотни мужчин и женщин, убитых за идею, в которую верил кто-то другой. Что она влезла в свою борьбу, пытаясь загладить вину за то, что родилась в рубашке и ей никогда не приходилось, подобно другим, бороться за существование. Но это было бессмысленно, ибо фанатики вроде Софии Папавас никогда не признают правду, даже если она стоит у них прямо перед глазами.
Вместо этого он сказал:
— Все мы во что-нибудь верим.
Она сверкнула глазами, ошибочно заключив, что пробила брешь в его стальной броне.
— Обещаю, что в отличие от других женщин, которых ты встречал в своей жизни, никогда тебя не предам.
Небо над холмами начинало светлеть, обрисовывая голые склоны.
— Рад это слышать, София. Правда рад.
В половине восьмого Корриган и София встретились с Мегги и Мойланом, и все вместе они смешались с толпой скучившихся на деревенской площади сборщиков апельсинов, одетых во что попало.
Люди стояли в промозглой утренней сырости, переминались с ноги на ногу, пытались дыханием согреть побелевшие от холода пальцы, и пар, как густой туман, вырывался из раскрытых ртов. Потом на главной улице появились первые машины, а с ними и работодатели, которые расхаживали, придирчиво разглядывая выстроившихся в ряды работников, словно рабовладельцы былых времен.