Падение одной из них услышал Лу Корриган в семидесяти футах под землей. Глухой взрыв боеголовки проник через стальные плиты и железобетонные блоки бункера. Рукотворное землетрясение. Лампочка в камере замигала, с потолка посыпалась штукатурка.
Лу свернулся калачиком на матрасе, нянча перевязанную левую руку с вырванными ногтями.
«Давайте, ребята! Крошите гадов!» — упрямо и яростно повторял он. Прямое попадание — и все кончится. Он даже не почувствует, как тысячи тонн бетона рухнут ему на голову.
Пока же он чувствовал только одно — нечеловечески жутким допросам доктора Хассана не будет конца. Если он не откажется от своей легенды. Она проверена и надежна, отрекаться от нее нет смысла. Все равно умирать, так не стоит доставлять палачу удовольствие, сдаваясь на его милость. Забавно, как привыкаешь к боли. Оказывается, хуже всего, когда объявляется перерыв. Оказывается, ожидание пыток гораздо страшнее самих пыток. Тогда начинаешь думать, что тело твое никогда уже не будет прежним — ты слышал хруст и ощущал, как ломаются кости, выворачиваются суставы безжалостно растянутых на дыбе ног, — и отчетливо понимаешь, что никакой хирург уже не поможет.
Хорошо, хоть мучители не прибегают к амиталу и другим психотропным препаратам. Возможно, забавный малютка садист доктор Хассан считает их слишком тонкими.
Несмотря на боль и постоянно горящий свет, режущий глаза, его клонило ко сну, и он уносился мыслями на Крит к девушке по имени София, которая — он это знал — страстно желала близости с ним.
Кон Мойлан схватил портативный коротковолновый приемник и начал сердито его трясти.
— Эта чертова служба «Всемирных новостей», вечно сплошные помехи!
— Попробуй «Голос Америки», — безнадежно посоветовал О’Хейр.
Все собрались у Мойлана, ошарашенные новостью о первом и явно успешном налете союзной авиации на Багдад.
Мойлан сунул приемник О’Хейру.
— Лови сам.
— Это что-нибудь меняет? — спросил Салливен.
— Вовсе нет, — тряхнул головой Мойлан. — Просто наша задача становится еще важней и нужней. Корриган утверждал, что бомбежки зарядят на несколько недель, прежде чем начнутся военные действия на суше, а я не верил этому подонку.
Мегги наблюдала за происходящим и все меньше верила в окружающую реальность. Она все еще была в шоке, глубоко травмированная крушением своего собственного мира. Ее держали в изоляции почти два месяца, и события внешнего мира проплывали, как сюрреалистические видения, мельком схваченные с экрана телевизора в кафе или услышанные по радио. Работа в госпитале, дом в Стритэме, ребенок — все оказалось счастливым сном. На самом деле ничего этого не было.
Но и сама реальность — кучка заговорщиков на холодном дождливом Крите — представлялась не менее фантастической. Иногда Мегги почти верила, что, если зажмуриться покрепче, а потом открыть глаза, Мойлан и прочие растают в воздухе и она останется совсем одна.
Она попробовала. Но они не растаяли, по-прежнему толпились вокруг приемника, погруженные в серьезный разговор.
Она остановила взгляд на Коне Мойлане. Вот он — реален. Вполне. Она ощутила боль в покрытых синяками руках, как будто в них все еще впивались его пальцы, как прошлой ночью. Он взял ее, и она не сопротивлялась. Недвижно лежала в полном отупении, покорно терпя мучения. Неотрывно глядела на маленькое пятно на потолке, чувствовала боль и приливы сексуального наслаждения как нечто абстрактное. Словно душа ее отделилась от тела.
Макс. Она пыталась припомнить ускользающие из памяти черты его лица. Тогда Мойлан прибегнул к извращенным мерзостям, как в старые времена. Отбросил ее назад в прошлое, заставил тонуть в темной и тайной бездне сознания и плоти, наслаждаться теплом и полнотой соития, чувствовать, как он проникает в глубины ее существа, обрести блаженный покой полной утраты собственной воли. И образ Макса разлетелся, как разбитая чашка.
— Мегги, — донесся до нее голос Мойлана.
— Да?
Он с удовольствием отметил ее спокойное послушание. Совсем как раньше, когда он был Фокусником, а она — его доверенным лицом и игрушкой по ночам.
— Как продвигается подготовка Софии? Она уже сможет сойти за медсестру?
Мегги кивнула, все еще плохо понимая, пытаясь сосредоточиться.
— Я показала ей все, что могла, но надо практиковаться с инструментами, с уколами, кислородными подушками…
— Это можно устроить, — сказала София. Она провела несколько вечеров в компании отдыхающего после смены греческого персонала базы в Сауда-бей, и один из санитаров проникся к ней симпатией.