Артур потянулся было к прикладу карабина, торчащему из внутреннего кармана палатки, но передумал, заставил себя успокоиться.
– Собирайся, едем.
Через полчаса они пили чай у костра, посматривая на беспокойно ведущих себя оленей. Лагерь был свёрнут, можно было возвращаться в Туру.
Внезапно Увачан хлопнул себя ладонями по лбу.
– Эх, старый луун, надо быть собак взять!
– Ты чего? – удивился Артур, не понимая охотника.
И вдруг снова почувствовал знакомый угрожающий взгляд.
Вскочил, напрягаясь, метнулся к оленям, выдернул из седельной сумки карабин.
В лесу на другом берегу реки шевельнулись кусты, и на галечник мягко вытек – буквально как струя жидкой гуттаперчи – громадный зверь, помесь тигра, удава и таракана. Ткнулся носом в валун, возле которого недавно стояла женщина в белом, поднял уродливую голову и посмотрел на оторопевших людей.
– Хара сылгылах! – прошептал эвенк, падая лицом в траву и закрывая затылок ладонями.
Артур сглотнул, держась за карабин, начал тихонько поднимать ствол.
Зверь сверкнул узкими яркими желтыми глазами с вертикальными зрачками, качнул головой, словно предупреждая: не надо стрелять, дружок, не поможет тебе карабин, – ещё раз нюхнул камень и тем же манером скользнул в кусты, бесшумно, плавно, неодолимо, как живой поток жидкого металла.
Давление чужого взгляда на голову снизилось, исчезло.
Артур опустил карабин, смахнул выступивший на лбу пот, глубокомысленно изрёк:
– Пора завязывать с алкоголем, мистика уже всякая начинает мерещиться.
При этом он был совершенно уверен в своей адекватности, да и реакция Увачана подтверждала тот факт, что страшный зверь («хара сылгылах», однако) ему не померещился.
– Вставай, старик, – похлопал Артур охотника по плечу, – убрался твой злой дух, не стал нас есть, не понравились мы ему.
Эвенк забормотал что-то под нос, тряся головой, потом подхватился на ноги, погнал оленя вдоль берега реки.